Страница 22 из 120
Я осознаю, что моя судьба может идти вразрез с чемпионством. Мне выпало держать лавры и победы, и власти. Смотрю на свои руки, избегая пристального недружелюбного взгляда. Может, мои кисти слишком нежные для снарядов, может, я не смогу использовать свои ладони, чтобы держать вес всего тела, но дать Икте в нос кулаком всё же смогу. Смогу? Я еле сдерживаюсь.
— Верю во что? В Солнце? В то, что Он выберет меня, его наследницу и посланницу? В то, что лишь Олимпийские игры объединят наш жадный, хитрый и утративший все нравственные идеалы Союз? – щурюсь, ожидая её реакции, но она молчит. – Да, верю. И тебе советую, красавица.
После достаю из набедренного мешочка золотую монету и бросаю в вырез её хитона награду за сопровождение, которой она так жаждала. Обещаю себе никому не доверять.
— Это за твою притворную дружбу.
Я переменилась, когда Ираид одной лишь своей верой в меня удержал меня в планке столько, сколько требовалось. Сила, может, и в мышцах – в их проработке и тренировке, но сила ещё и внутри меня, в стержне солнечного света, с которым я рождена. Наивно думать, сказала бы я себе, будучи в Боспоре, что ноги моих противников переломаются, лишь бы я смогла их обогнать. Но, возможно, если мой божественный родитель поверит в меня, как верим в него все мы, если признает мою избранность, как признавал прочих своих детей, – тогда и я могу одержать победу. И дело тут не в моём мягком и дряблом теле и даже не в моих талантах. Только в Его священном выборе. Сомневаюсь, что мой предок, первый сын Солнца – кузнец из легенд был так уж искусен, как о нём говорят до сих пор. Мне кажется, что стальные завитки в Колхиде сделает даже слепой мастер, потому что это их родное ремесло. Возможно, мне не обязательно быть самой лучшей. Это меня успокаивает.
ШАМСИЯ
Побережье Гостеприимного моря
Ветер – злой и мстительный брат-защитник изгнанного за пределы земли Моря. Трудно поверить, что когда-то прямо в земле были огромные ямы без грязи, наполненные пресной водой и живностью, – об этом нам говорит наследие старых лет, мне же рассказывал родитель. В Скифии Ветер был со мной всегда – там Он господин, никем не притесняемый. Но часто Он наведывается к брату в гости, и, похоже, на сей раз шёл за нами, и именно я привела Его сюда, и Море зашлось крупными волнами. Теперь Оно яростно бьётся в песок, но меня не так просто напугать.
Когда я подхожу слишком близко, Ветер треплет мои распущенные волосы, хлещет прядями по лицу и спине. Горячий раскалённый воздух не даёт глубоко дышать. И всё же я упрямо бреду по песку, звеня бронзовыми браслетами на щиколотках. Скифия никак не касается моря – с равнины за бесконечными полисами большую воду не увидеть. Но теперь я чувствую тягу к бирюзово-синей глади и представляю, как прикасаюсь к ней, невзирая на опасность.
Родительница осталась в Институте с важными людьми бороться за моё право обучаться не существующему больше искусству родов, но я даже не оглядываюсь на затёртые белые фасады. Мне несимпатична кладка каменного пола – хочу ходить босиком по матушке-Земле; меня душат своды проходов и залов – мечтаю всегда иметь возможность взглянуть на свободное чистое небо.
Волны Моря мутные и бурные – не могу отвести взгляда от каждого наката, как зачарованная. Вся пережитая боль моей малой, скромной жизни сосредоточилась в одной точке – и она, по ощущениям, ждала меня на дне.
Ведь дно под толщей воды – тоже Земля. Везде можно лечь и слушать Её плач, зарываясь пальцами в почву. Земля разнообразна по своему звучанию – это и шуршание песка, и ласка ила, и твердь полей в садах. Земля никогда бы не бросила своих женщин, своих жриц. И всё же Её вынудили.
Горгиппия перед Солнцем как на ладони. В Институте нам сказали: «Мы не руководствуемся только легендами, особенно теми, которые были в ходу двадцать оборотов назад», – но при этом нервно сглотнули. Я сомневаюсь, что они не прислуживают Богам во всём, хоть и стараются показать независимость, мол, служить во славу и подчиняться – вещи разные. Может, это Солнце приказал им отказывать способным к деторождению дочерям Земли – ибо жена посмела от Него отречься, – и синды слушаются, потому что месть Солнца всегда страшна. И очередную вспышку переживут немногие. До меня дошло быстрее, чем до Ша. Она всё ещё там, пытается доказать им законы, в которых выросла сама и которые уже устарели для молодого правительства полисов. Похоже, жрицей Земли, как моя родительница, мне не стать.
«Как прекрасны виноградники, – думала я, глядя на места, мимо которых шёл наш караван. – Как жаль, если они сгорят – как сгорели живые стебли, кормившие предков, задолго до этого. Может, таково предназначение деревьев? Гореть, да и только».
Боги сделали мир простым и понятным, вот что я думаю. Лежу на песке, и постепенно волны настигают меня, пожирая влагой кромку берега. Жарко, вода так близко, что я не могу не предвкушать встречу с ней. Море разобьётся о меня, как об острую зубастую скалу, – ну хоть кому-то я смогу дать отпор. Боль в животе отступила, когда я вытянулась на земле и вслушалась в силу покровителей. Мои волосы смешиваются с песком. Хочу зарыться в него и глубоко вдохнуть хоть что-то кроме раскалённого бриза..
Меня резко поднимают, как тряпичную куклу, с которой мальчики-скифы играют в детстве, – и оттаскивают от берега, почти полностью мокрую. Похоже, Море накрыло меня, и не раз – я задремала в его чертогах от усталости после недели беспрерывного пути в никуда. И вот я в Синдике – кровоточащая и ненужная; и вот он, Институт, – в свете Солнца – несмотря на жару, холодный и неприступный, – и мы с ним оба не оправдали надежд Владыки племени Ветра.
Передо мной хранительница Ниару. Она бьёт меня по щекам и сдержанно спрашивает:
— Ты совсем с ума сошла?
Я не могу проморгаться; солёная вода щиплет глаза, стекает со лба, а яркий свет слепит. Сначала даже не узнаю хранительницу без шлема. Её глаза пронзают меня насквозь, как моё собственное копьё – забившуюся в кусты редкую олениху. В них осуждение.
— Я охотница и дважды ловила олених.. – шепчу ей еле слышно, одними губами. Ниару изумлённо поднимает брови, но не переспрашивает о моём откровении.
— В море нет олених.