Страница 21 из 120
— Я позволю тебе примерить ветвь, – Ираид будто бы читает мои мысли. Вот гад. – За такую-то победу! И обязательно отдохнёшь. Чуть позже. Когда луч изберёт тебя, когда прожжёт на сердце метку избранности.
Ираид говорит так, словно не сомневается во мне. Или не сомневается в себе как в учителе. Пока что мы одинаково плохи в своих предназначениях.
Я бессильна сейчас, но не буду бессильна всегда. После тренировки со мной остаётся чувство, будто я и правда сделала всё, на что способна. И я заметила: преодолев трудность, которая казалась такой недостижимой, я сохранила её в памяти как почти незначительную помеху. Правда, с утра не смогу встать с лежанки и Икта меня задушит.
Возможно, оно и к лучшему.
* * *
После своей первой победы я замечаю, как преображается полис к грядущим событиям. Покрывают золотой поталью крыши и арки, они так сияют, словно ценный металл стекает с неба по велению Солнца. Оранжевое небо подсвечивает усталых украшателей, превративших каждый непримечательный фрагмент в искусство по божьему назначению. Это их долг, и я мысленно благодарю их за путь к Олимпиаде, который они устилают красотой.
Икта говорит, что раньше полис – бог мой, так она ещё и жительница столицы? – был совершенно обычным транзитным пунктом. Здесь строили склады с запасами продовольствия, а жить никто не хотел – слишком жарко и мало места. Полосы для езды на лошадях и ручной тяги здесь очень узкие: всегда приходится оглядываться, чтобы тебя не затоптали. Большинство людей ходят пешком: одни неспешно прогуливаются, другие толкутся, кто-то вжимается в каменные стены и пережидает поток – царит настоящий беспорядок. Я, к своему не-стыду, привыкшая к царскому паланкину, теперь испытываю некоторые сложности, перемещаясь по городу пешком. Особенно когда едва держусь на ногах после тысячи ираидовских «быстрее! чётче! ну же!». После изнуряющей тренировки на стадионе Икта перехватила меня и потащила прочь от Института. Я хнычу, повторяя, что хочу поскорее домой. Хотя домом свою каменную ячейку назвала бы с натяжкой – мне просто хочется убежать от столичной суеты, пусть и в комнату, полную соседок.
Всё во мне меняется, когда недолгая, но извилистая прогулка заводит нас на небольшую покатную площадку – здесь никого и много-много подвижных досок. Они небрежно сложены стопкой и скреплены между собой.
— Не знала, что тут тоже так веселятся. Как дома прям!
Обычно подвижные доски – детская или застольная забава. Но я обожала их. По херсонесскому дворцу иногда только так и передвигалась – лениво удерживала себя на двух ногах, пока доска сама тащит меня по бесконечным закрытым коридорам.
— Да на них никто давно не катается, – недовольно ворчит Икта, пока я вытаскиваю одну доску из пачки, одновременно изучая надёжность колёс. Болят ли мои ноги? Да. Откажу ли я себе в удовольствии опробовать синдскую доску? Точно нет. Сама удивляюсь, как до сих пор не пыталась их отыскать. Полосы, по которым мы шли, имеют хорошую основу, но занесены песком, такова природа – но вот нашлось гладкое твёрдое место, где камни сложены таким образом, что на их стыках не запнётся ни нога, ни колесо. То, что нужно для катаний.
Я становлюсь на одну доску и проверяю её на прочность, подпрыгивая на ней. Икта охает и спешит сделать мне замечание (она в своём стиле):
— А если сломаешь? Они принадлежат полису!
Едва сдерживаю смех, который сбил бы моё ровное дыхание. Владеть собой – вот и весь секрет баланса. Я стараюсь не раскачиваться, чтобы не сломать доску. Пробую сначала короткий проезд, а затем и вовсе ловко верчу доску под ногой. Не проходит и тысячи ударов сердца, как Икта просит прекратить ломать никому не нужные доски вечером на пустом катке. Она снова настойчиво повторяет, будто пользоваться ими больше не принято.
— А у нас в Боспоре ещё как принято. Чем же вы занимаетесь тогда кроме бега и прыжков, страна атлетов? – я издевательски щурюсь. Икте повезло быть поджарой от природы, и в искусстве атлетики у неё есть ничем, кроме везения, не оправданная фора. Ей нужно стараться меньше, чем тем, кто ради спорта бросил всего себя на его алтарь.
— Ты уже приличное время живёшь в Синдике, а до сих пор не разбираешься в стоящих развлечениях. Нужно приобщаться! Например, сходить в горные родники, откиснуть. Это даже тебя сделает похожей на синдку.
Мысль показаться обнажённой на людях сильно смущает меня. Я недостаточно хороша, чтобы встать наравне со стройными и подтянутыми студентками. В Институте благо есть изолированные каменные чаши, выложенные непривлекательными мозаиками, но они достаточно малы, и вода в них горячая, потому что хранится в стальных резервуарах. Вода меняется в них очень долго, собирая постоянные очереди из желающих искупаться. Мыться там – необходимость, а вот родники, видимо, хороши и прохладны, ведь перенаправляются из питьевых источников, которые обслуживают аварцы.. Икта мечтательно тянет:
— Живая вода – это блаженство. Часть её – солёная и бурлящая, прямиком из моря, а вторая половина – холодная река с горы. Перегородки вкопаны прямо в песок, дно выложено гладкими камнями.
У Икты поразительный гипнотизирующий голос, и я – заворожённая – представляю себя в море, которого боюсь, среди тех, кого стесняюсь. Соскакиваю с доски и сдаюсь – возвращаю её обратно в стопку к остальным, чтобы не позориться своим устаревшим увлечением.
— Звучит как-то.. ну.. некомфортно.
— Ну, знаешь, это вообще-то удовольствие не из дешёвых. Условия лучшие. Людей совсем немного. Да и чего смущаться, там таких, как ты..
Она хочет, чтобы я за неё заплатила, и почти не скрывает этого – мешок с золотом стоит прямо среди наших вещей в жилой комнате, но никто не крадёт у меня, потому что не принято – или потому что я могу дать монет сама. Да и никто по доброй воле не полезет в открытое море, но, если организовать всё как закрытую вечеринку для избранных и богатых молодых людей, только дурак откажется поплескаться в солёной воде. А потому бояться действительно нечего. И всё же я пожимаю плечами.
— Икта, мне мирские радости не близки; на кону стоят моя честь и грядущее величие. Сходим на родники после того, как я одержу победу в Играх, – мой голос меняется на торжественный, как предпочитает говорить Ираид, когда не похож на дурака.
Пойманная на хитрости, Икта мне ехидно улыбается. Немного снисходительно, и сама холодеет, как родник.
— Ты всё ещё веришь в это? Взрослая же девочка.