Страница 20 из 120
Глава четвёртая
КСАНФА
Институт лженауки и искусств, стадион «Горгиппия»
Ираид ждёт, когда я скажу: «Больше не могу». Он изматывает меня, но я знаю: это испытание, которое нужно пройти. Хочет сторожить меня ночами и с первыми лучами солнца выгонять из постели? Пожалуйста, пусть пытается и дальше. По его словам, я «неподъёмная» – думаю, и весом, и характером. Мы так и грызёмся, только я – в упоре лёжа, а он – в ожидании моей ошибки.
— На рельефах ты поприятнее.. – кряхчу, чувствуя, как мышцы живота наливаются болью. Они совсем неразвиты, и в планке я выдерживаю всего пятьдесят ударов сердца. Однако неделю назад, когда мы начинали, я не могла осилить и пяти.
— У тебя есть мои рельефы? – удивлённо отзывается он. Объёмные дощечки на продажу фанатам лепят с натуры и распространяют по всему Союзу. У меня (был) только один кумир (теперь он мой мучитель), но подобные штучки есть и с актрисами театра, и с музыкантами, и даже с литераторами и учёными.. только вот на рельефах Ираид весьма красив, оттого количество его рельефов феноменальное. Весь Союз наслаждается его достоинствами, и только мне достались его недостатки.
— У всех есть твои рельефы, – выдыхаю я из последних сил и падаю грудью в песок стадиона. Волосы липнут к спине, выбиваясь из слабого пучка на затылке. Я плохо ухаживаю за собой – не умею собирать причёски и путаюсь, какие масла для лица, а какие для тела. Меня всегда обхаживали чужие руки. Ираид вынуждает меня дурно пахнуть, грубить и уставать. Это совсем не то, ради чего я была рождена.
Это пятый подход, и тренер ждёт от меня шестого – но мои силы иссякли. Еле поджимаю ноги под себя и тяжело дышу, усаживаясь на обманчиво мягком песке для тренировок. Я беру в руки чашу, которую подготовил мне Ираид заранее, и пью воду большими глотками. А из остатка орошаю лицо. У меня не укоренились привычки местных атлетов: они мажут плечи охлаждающими кремами, защищают белёсыми мазями щёки и спину и, крепко жмурясь, распыляют себе в лицо особую воду; Ираид постоянно предлагает мне свой набор – и каждый раз я напоминаю ему, что мне нет нужды беречь кожу.
— Ну и чего сидим отдыхаем?
Я гляжу на него разочарованно, не в силах поверить, что он так беспричинно жесток со мной. Вместо ответа валюсь на спину и подставляю своё лицо Солнцу.
— Отец мой.. – мой голос звучит совсем уж горько, – сожги его лучом своим.
— Ха! – Ираид поднимает руку и ждёт удара, но ничего не происходит, к моему глубокому сожалению. – Никакая ты не солнечная дочь! – И продолжает ворчливо: – Вообще-то обидно. Я же с любовью, на благо твоё..
Моё благо.. улыбаюсь. Лицо печёт, я прикрываю глаза и умиротворённо считаю пятнышки под веками. До встречи с Ираидом я не знала, что у меня есть мышцы, – но теперь чувствую каждую из них и то, как они ноют.
— Завтра же отбуду в Боспорское царство, закроюсь в покоях и никогда больше не выйду оттуда, – грожу так, словно задумалась об этом впервые.
Он молчит, я не слышу ни одного слова издёвки в ответ. Не хочу проверять – жив он или погиб от горя, почти потеряв свою лучшую ученицу. Не чувствую себя единой со своим телом, словно я – лёгкая душа, а оно – бренная, грузная темница для неё: мы совершенно разные сущности. Ираид всё пытается доказать мне, что совершенство тела – не главное, важна его сила, а силу эту я вкладываю собственной волей. Но будь я стройна – как мои сокурсницы в коротких хитонах, делающие разминку неподалёку, – учёба здесь давалась бы мне легче. Я смотрю на них без зависти, всего лишь наблюдаю за ловкостью их стана и выносливостью в дисциплинах. Иногда нужно просто признать, что ты не так хороша, как другие.
— Ну слава Солнцу, думал, ты уже никогда мне этого не скажешь.
Хорошая провокация, но я остаюсь в своём положении, разверзнутая перед небом. Проходит сотня ударов сердца, вторая, третья. Кое-как поднимаюсь на локтях и оглядываю себя: грязная форма, содранные колени, пальцы в синяках. Мне стыдно, что все видят меня такой. Липкое чувство, будто буквально каждый взгляд обращён ко мне, не исчезает. Словно другим больше нечего делать.
— Это и есть атлетика? – сокрушённо уточняю я.
— Это? – он указывает на мои кровоточащие местами раны и ушибы. – Это мы разминаемся. Скоро буду вручную складывать на нормативы.
Приступ тошноты я даже не имитирую, мне и правда дурно от всего этого.
— Вставай.
— Не могу.
— Можешь.
И я правда послушно возвращаюсь в позицию. Не знаю, что в Ираиде такого, – голос его спокоен, лицо мне уже несимпатично, а личность и вовсе неприятна. Но когда он уверенно говорит со мной, я делаю что сказано. Он, желая показать пример, принимает упор лёжа на подмостке из дерева.
— Во-первых, нужна твёрдая нормальная поверхность.
Ну и почему раньше не сказал? Я забираюсь к нему на подмосток – между сидячими скамьями и атлетической ямой для прыжков, в которой и валялась до этого. Он снял подмену, чтобы показать мне, как нужно, и его умения до того хороши, что и с одной ногой он делает упражнения идеально.
— Во-вторых, опускайся сначала на колени, затем делай упор на руки, не выкручивая запястья.. распределяй вес неспешно. И не задерживай дыхание, это самое важное в упражнениях.
Я слушаю каждое слово и действительно легко переношу вес, а вот дыхание невольно задерживаю. Ираид начинает громко вдыхать и выдыхать. И я повторяю за ним, напряжённо зажмурившись.
— ..После этого отставь назад сначала одну ногу, затем вторую. Подобная позиция поможет тебе чувствовать себя, и тело будет легко подчиняться в других упражнениях. Просто доверься мне. Простоим сто ударов сердца и отдыхаем до завтра. Это будет наше общее достижение.
Ираид настолько умелый и сильный, что удерживается на одной руке и по-отечески треплет меня по макушке, а после убирает волосы со лба. Он держится в стойке легко и еле заметно шевелит губами, считает каждый удар своего сердца – ритм, с детства знакомый каждому, – про себя. Мы на самом деле не слышим его, но знаем внутренне, когда тот или иной рубеж проходит. Я совсем не могу сосредоточиться, но он стоит со мной рядом, и я могу подпитываться его силами – Ираид мне позволяет.
— Девяносто девять.. Сто.. Медленно сгибай локти. Ложись. Умница.
Он горделиво улыбается, и его тёмные кудри сияют ореолом на солнце. Эти волосы словно созданы для того, чтобы туда были вплетены ветви чемпионства, которыми коронуют победителей Игр. У него их, наверное, целая коллекция.