Год Горгиппии

Эмоции захлёстывают меня, и слёзы – то единственное, что я могу себе позволить, и то, чем я управляю. Потому реву и хнычу что есть силы, чтобы даже среди безумия меня могли разглядеть, услышать и заметить.

— Ксанфа, прошу тебя. Всё закончится хорошо.

Но мне для горести хватает только корявого слова – «закончится», – и потому я ничего не отвечаю Шаме, хоть она и добра ко мне. У Лазаря, должно быть, не один восход ушёл на то, чтобы построить такие крепления, способные выдержать нас троих. Однако он и правда умело торопится – я до сих пор ничего не чувствую, хоть яд и не может быть бесконечным.

— Но Боги велели тебе другое! – кричу я, потому что только своей злобой что-то могу выяснить. Ираид, похоже, совсем смирился, а Шамсия ничего достойного не может придумать, чтобы возразить. – Восход и так настанет.

— Нет, без вас – никогда. Это всё не ради старых богов.

Смесь в каменных чашах Лазаря из сухой становится жидкой и прилипает к его рукам, и я, возможно, единственная из нас троих напрямую вижу, что скульптор делает. Мои глаза обращены к нему, я выше иных стою, разведя руки в дружелюбном жесте ко всем, кто взглянет на меня. Одна рука крепится к шару – или, наоборот, он крепится ко мне. Шар похож на тяжёлый диск солнца на небе.

— Почему ты говоришь «старых»? Ты ведь видел их сам.

— О, я увидел, что был прав всё это время. Вы не просто избранные фигурки для их Игр, Ксанфа. Вы – нечто большее. Преемники всего лучшего в них, чего они лишились. Земля больше не плодородна, но плодородна Шамсия. Солнце лишь жарит нас, но к нему не тянется жизнь – а вот к тебе тянутся все, кто встречается на пути. Ираид много рассказал мне о том, в чём вы хороши. Море – единственное место, где Ираид силён, как прежде. И его чистая душа исправит воду, изгонит её яд. Вы измените наш мир к лучшему.

У меня не получается ответить ему. Я опускаю взгляд в пол, чтобы посчитать трещинки на затёртом камне.

— Не мог же ты заранее знать, что за Игры нас ждут, – горько напоминает Ираид.

Его голос мне запомнился с первой нашей встречи. Беспечной, неловкой и такой судьбоносной. Мне неведомо, что именно задумал Лазарь, но если он и в силах сделать меня богиней, то с человеческой жизнью мне всё же предстоит попрощаться.

— У меня было предчувствие с того момента, как Игры объявили к проведению в Горгиппии, – у Лазаря и на это находится честный безэмоциональный ответ. – И уж встречи с вами лишь усиливали мою веру. Боги сами подтвердили мои видения о вознесении. Они меня избрали для чествования ваших несовершенств, но всё зависит от материала, вы знаете?

Я не могу увидеть или узнать полностью, что Лазарь задумал сделать с нами. Эта слепота злит, но ловлю себя на едкой мысли, что как богине мне будет видно и понятно всё, что я захочу узнать. То ли безумием, то ли терпением – но чем-то Лазарь меня заражает.

Сам же скульптор обращает наше мучение в лекцию по искусству. Он вымешивает ещё больше смеси и, видя мой интерес, показывает чашу изнутри. Каменные стенки содержат в себе что-то вязкое, липкое и сразу принимающее форму всего, что способно проглотить. Лазарь опускает кусок ткани в голодную гладь и немного погодя вытаскивает его. Теперь некогда мягкая вещица оказывается твёрдой и плотной, словно вся подвижность переплетённых нитей способна застыть от одного Лазарева взгляда.

Он показывает мне её с довольной улыбкой, а затем бросает на истёртый пол. Застывшая ткань не разбивается, словно тоже теперь каменная.

— Вы будете всегда радовать Союз своим присутствием. Они будут молиться вам в храме на месте стадиона. – Лазарь с натугой переставляет чаши, крепит к прутьям-ручкам верёвки, упрямо продолжая своё пророчество. – Я украшу ваши головы венцами из золота, серебра и бронзы, но сначала..

Он дёргает за крепления, груз поддаётся сильным рукам и медленно поднимается. У меня заканчиваются слёзы, и горесть сменяется смирением с неизбежностью. Я хочу спросить, но угадываю ответ в глазах творца. Лазарь подготовил эту хищную смесь для нас.

ШАМСИЯ

Правая сторона композиции Лазаря

Я уступаю переговоры другим, потому что за подготовкой к Олимпийским играм не успела выучить языка жестокости. Помыслы Лазаря уж точно не чисты. Даже тогда, когда я сидела в его мастерской, моё нутро не подводило меня, хоть доброта между нами и была. Он умеет разрушать и скреплять заново, а потому становится страшным для меня существом.

— Но чтобы стать Богами – не должны ли мы желать этого сами? Как же мы будем способны управлять всеми? – шепчу сама себе, но стены отражают мою боль, обращая во всеуслышание.

— Вы быстро научитесь. – Лазарь вездесущ и отвечает мне. – Это никогда не было выбором. Оттого Боги так тяготели к развлечениям, им слишком скучно сидеть в тайных чертогах..

Лазарь отбивает слова, как сталь о наковальню. Ираид шумно дышит. Мы в каменной ячейке, похожей на комнату, вот только ощущается она погребальной ловушкой. Я смотрю на лук и стрелу так упрямо, что они начинают подрагивать. Щурюсь, чтобы присмотреться, – действительно небольшое движение есть, как будто руки, уставшие от перенапряжения, понемногу становятся вновь подвластными мне.

В надежде на ослабление яда я пытаюсь двинуть древко стрелы. Представляю, как напрягаюсь всем телом, и эту мысленную силу вкладываю в кончик пальца, чтобы хотя бы чуть двинуть им. Получается! Волоски, выпавшие из кос, щекотно прилипли ко лбу. Но я чувствую их! Совсем издали, как будто во сне, и всё же начинаю перебарывать эту скованность. Осталось немного вытерпеть, и у меня получится вырваться и спасти остальных.

— Я не хочу этого.

— Шама, нас ведь уже давно не спрашивают, чего мы хотим, – как-то по-особенному взросло отвечает мне Ксанфа.

— И я не смогу.

— Вот это точно неправда, – она усмехается. – Тебе под силу всё. Представь, что это очередная дистанция.

Я пытаюсь вспомнить её: лицо с ямочками, светлый пушок на щеках, который виден только против света солнца, золотые, как отлитые по форме кудри, даже на вид немягкие. С самой первой встречи Ксанфа казалась мне ожившей мозаикой, боспорским украшением, драгоценностью своего отца и уже привычной всем полубогиней. Я ждала её вознесения после Игр, когда столб под ней метнулся вверх. Почему Отец не признал её? Неужели побоялся, что она займёт Его место?

— Лазарь сказал мне, что наступила ночь. Солнце оставил наш мир.

— Ты веришь ему?

— Я вижу: и в мастерской, и в проходе нет никакого отблеска и света. За спиной Лазаря сплошная темнота.