Страница 110 из 120
Под прикрытыми веками, во сне, я совсем не нахожу покоя. Измотанное тело гудит, и вместе с тем постоянно чувствуется запах нездоровой плоти – я бы хотел удержаться за ногу, которой нет, но призрачная боль выворачивает без шанса её перехватить или утолить. Потеря тяготит меня, но память мучает сильнее: все пять шагов всплывают вместе со мной из темноты, и они не олимпийские. Первым шагом стал пожар. Вторым шагом была попытка скрыть сильнейший ожог. Третьим шагом стала тренировка на досках в море. Четвёртый шаг отмечен зловонной болезнью до кости. Пятый шаг – крупное лезвие в руках лекарей, которые уже ничего не смогли исправить, только спасти от ухудшений. «Вспышка унесла только ногу, какое счастье», – сказали мне в лицо.
Победная подачка Солнца ощущается ещё хуже мною пережитого. Я не успеваю даже понять, что на деле предстоит Лазарю, – скульптура, и ладно. Но она должна быть большой и должна воспевать наши недостатки как дурной пример, чтобы атлеты не хотели быть похожими на нас и стремились к лучшему. Солнце уличил нас в неудачах, сделал виновниками некрасивых Игр, и я не смог с ним поспорить. Как учитель, я чувствую себя обязанным хотя бы заступиться за учениц, которые научились атлетике так хорошо, что заслуженно стали избранницами Богов. Но из меня вышел плохой Путеводный – они последовали за мной, и вот куда я их привёл.
КСАНФА
Там же, мастерские Института
Уход Отца обжигает меня сильнее присутствия. Настоящих родителей около нас как не было, так и нет. Никаких стариков и поддержки, кроме тех подпорок, на которых мои руки. Моё тело не поддаётся пробуждению – кожа раскалена, а голову от тяжести тянет книзу. Стальные прутья волнорезов, по которым бежали наши атлеты, хрустели и звенели от волн так же, как теперь гудят мои мысли. Воспоминания болезненно бьют в виски, и я не могу опуститься, подняться и пошевелиться тоже не могу.
Мне казалось, я научилась управляться со своим телом. Оно тяжелее, чем у других, но всё же не безнадёжно неподъёмное, и тем я и выделяюсь. Я сильна в том, что буквально больше других. Баланс – лучшая моя атлетика, и я с ней превосходно справилась, когда того потребовала судьба.
Ощущаю себя всё такой же несвежей и грязной, и от этого до одури приятно. Раньше кто-то пользовался моим состоянием, чтобы умыть, и прислужники наверняка смеялись, раздевая и одевая безвольную меня. Отец приказывал наряжать меня в красивое, но в Горгиппии я научилась справляться сама, и эта новая обособленность сильно мне нравится.
— Кто-нибудь? – я чуть беспомощно окликаю пустоту, в которую не могу раскрыть глаза. Почему я так расслаблена и так напряжена в одно и то же мгновение? Притом даже шея не поддаётся моей воле, не то что ноги или руки. Тело, которое я по глупости отвергала, теперь отказалось от меня.
Я теряю дыхание тут же, как осознаю свою полную обездвиженность.
— Здесь кто-то есть? – зову, и голос звучит жалостливо, в надежде услышать хоть чей-то ответ. Может, храброй Шамы? Она вызволит меня, и даже просить не нужно. Может, здесь Путеводный? Ираид честный и добрый, он меня тут не оставит. Я уже не молюсь Отцу, даже не возвращаюсь к нему в мыслях и не вспоминаю, как он был реален и отвратителен, когда обнимал меня.
Вспоминаю и земного своего отца-царя, но едва ли он проведает меня – для него я исполнила долг и теперь буду хороша для правления, как отмеченная Богом. Мир стал безумным с того восхода, когда на церемонии открытия случилось Пришествие. Или это только я обезумела?
— Ксанфа, ты проснулась?
Я слышу знакомый голос сбоку, но это не мои названые брат с сестрой по избранности. Пытаюсь повести ухом и слабо приоткрываю хотя бы одно веко.
— Лазарь, ты здесь? – доверчиво окликаю я. – Лазарь, что происходит? Меня чем-то лечат?
Лазарь участвовал с нами и знает тяжесть Игр изнутри. Он бежал сложнейшую дистанцию, которую я бы не осилила. Его руки хороши и способны таскать гипс и лепить из этого гипса красоту. Вот чьё тело, наверное, совершенно для моего отца: и красив, и силён, и талантлив.. мужчина. Он даже окунулся в Море, ибо кровожадная волна окатила всех атлетов. Я бы сочувственно потрясла головой, если бы смогла.
Через щёлочку из-под трепещущих ресниц я кое-как разглядываю тусклую мастерскую. Здесь много заготовок, которые я уже видела у учеников Лазаря, и всё заставлено дрожащими свечами. Лазарь очень аккуратно раскладывает свои инструменты. Коллекция богатая и размытая для моего взора.
— Почему здесь так темно?
— Сейчас ночь. Тёмная ночь, – Лазарь отвечает мне голосом, холодным как сталь. По моей коже бежит дрожь плохого предчувствия.
Я силюсь открыть глаза шире, и через пару попыток у меня получается взглянуть на Лазаря, пусть и нечётко. Мастерская удивительно большая – с высоким потолком и большим количеством мешков с нужными для скульптур смесями. Чуть облегчённо выдыхаю. Солнце потребовал скульптуру, и теперь все мы, несмотря на усталость, будем пытаться воплотить её в жизнь. Меня даже больше не волнует то, что все мои несовершенства будут навек запечатлены в камне.
— Лазарь, я.. – пытаюсь прокашляться, но ум от этого яснее не становится. – Нет сил нормально тебе позировать. Я даже пошевелиться не могу.
— Ты проснулась раньше, чем я приготовился, – немного раздражённо откликается он, явно торопясь. – Нет времени разговаривать..
Я тут же смущаюсь от такого грубого ответа и наконец смотрю вниз. Я слишком далеко от пола, чтобы отдыхать, обессиленная, и потому точно не лежу. Я подвешена. О мой Солнце, я подвешена, как ягнёнок на алтаре, которого вот-вот принесут в жертву.
— Лазарь, почему я.. не могу пошевелиться?
— Хватит вопросов! – он строго прерывает меня. Я никогда ещё не видела мужчин в такой ярости. Внутри вся смелость сжимается в болезненный комок. – И так из-за вас ночь! Нескончаемая!
— П-почему? – спрашиваю я сбивчиво, хоть мне и запретили. Послушанием я ведь никогда не отличалась.
— Пока я не закончу скульптуру, будет ночь. Больше не будет Солнца.
Лазарь достаёт инструмент с деревянной рукояткой и остриём, сталь сияет в отблеске свечей. Я не могу дёрнуться, измученное моё тело теперь отрекается от меня, перестаёт мне принадлежать. Слёзы от сожаления щиплют глаза. Поначалу Лазарь долго смотрит на свои руки, а потом говорит с невероятной болью в голосе те слова, которые я бы и не думала услышать, не случись Олимпийских игр.
— Боги велели исполнять их волю, но не ради них я буду стараться. Вам нужно стать новым светом. Новыми богами. Я вам помогу.