Год Горгиппии

Я не успеваю крикнуть ничего против. Солнце успокаивает гомон тех, кто уже давно разделился по командам. Однако сожалений своих сподвижников и негодования из-за проигрыша я не слышу, слишком быстро бьётся моё сердце внутри.

Что же станет с Рифкой? И с Камалом, и с Патимат? Я помню и Медину, она совсем юная и невинная. Как же я так всех подвела?

Наконец своё слово берут Боги. Я складываю руки на груди, чтобы показать им свою невозмутимость, – иначе мою слабость учуют даже сверху.

— Мой народ! – Солнце разводит руками. Его тёмные руки и искрящиеся волосы мелькают так, что мне приходится поднять голову повыше, чтобы распознать его эмоции. Кажется, ничего, кроме глупой праздности. – Выбор дался нам нелегко! Все команды показали себя достойно.

Мне нужно бежать. Я гляжу вниз, на песок и мрамор стадиона, и понимаю, что расшибусь, если решусь спрыгнуть, – оттого выбираю продолжать топтаться на небольшом своём постаменте. Ираид же сидит – он в безопасности. А дочь Бога едва ли боится высоты, это же будущее, которое её ждёт. Но если все Боги молоды, не обернётся ли победа проклятьем для Ксанфы?

Я гоню дурные мысли от себя и силюсь вернуться к речи Солнца. Меня не должна заботить ничья судьба, кроме моего атлетического племени, за которое мне ещё предстоит побороться.

— Но очередность такова, что все вы, – Солнце почти горит от злобы, указывая на нас троих, и тут же гаснет, возвращаясь светлой блажью к подданным, – оказались в чём-то худшими, несовершенными и неатлетичными. Всё, что вы умеете, – искусство лжи и превозмогания себя, и это были некрасивые Игры. Вы запачкали их кровью, потом и грязью, лишив нас, благословенных своих Богов, радости наслаждаться красотой ваших тел, ловкостью и умениями. Вы не тренировались впечатлять, а лишь боролись! Но соперничество – худшее, что может быть в Играх. Мысли о победе и страх проигрыша лишают вас искренней тяги к чистой атлетике.

Это совсем не то, что я ожидала услышать. Солнце вынудил нас сражаться насмерть, Боги избрали нас для того, чтобы мы распределили между ними власть. Злость захлёстывает меня, и я взглядом ищу Путеводного, чтобы понять, что́ чувствует опытный атлет. Он, хоть нас и разделяет высота, смотрит в мою сторону. По лицу ясно: он тоже не понимает, к чему клонят Боги. Но в моей груди отчего-то становится мягко, ведь Ираид не забыл обо мне, хоть я и ниже его самого теперь. И о каком же злостном соперничестве тогда кричит Солнце?

— Отец! – я слышу Ксанфу, это её голос. – Мы играли по твоим правилам. Мы старались тебе угодить.

Ну уж нет! Мы подчинились новым законам, но ни о каком услужении не идёт речи. И Ксанфа, чувствуя себя на равных, продолжает пламенную речь, пока ей не возразили силой:

— Вы взяли нас, призвали быть вашими избранниками. Разве мы не справились со своими священными обязанностями? Разве опозорили вас?

Ксанфа – истинная царевна. Настолько настоящая на своей высоте, сияющая в свете своего Отца, что даже я не могу помыслить плохого о ней. Я бы предпочла присягнуть ей как воительница, чем оставаться деревянной фигуркой в руках Земли. Она сделала меня плодородной только затем, чтобы обязать подчиняться себе, – ибо иначе Её, природу-предательницу, никакая атлетка по своей воле не представляла бы.

— Вы не дали нам наслаждения! Вот в чём ваша вина. Глядеть на то, как вы.. стараетесь.. вы были жалкими, – Море говорит это с отвращением. Он был близок к тому, чтобы вырвать наш мир из жадных рук Солнца, и оттого зол и разочарован.

— Но наказывать вас неправильно, – Земля миролюбиво вступается за ценность жизни. Я хмыкаю в тон проигравшей Богине.

— И потому за следующие пять оборотов мы поможем вам научиться состязаться на Олимпийских играх. Институт станет нашим местом нисхождения, а этот стадион отныне – храм. Сегодня мы не накажем проигравших, но и не наградим победителей. Я оставляю право решать за собой.

Это значит ещё пять оборотов умеренной жары и кислого винограда. Наш мир не изменится. И, может, это и к лучшему. Я с надеждой окликаю Ираида, чтобы на всякий случай попрощаться. Мне было хорошо здесь, в Горгиппии. Эти люди стали мне дороги. Моя благодарность совсем теряется в шуме всеобщего ликования.

— Союз! Победа присуждается вам!

Солнце торжественно хлопает в ладоши. и мы, даже против своего желания, начинаем поддакивать ему. Хлопок за хлопком. Руки не слушаются, и остановиться не получается. Правитель получает от нас желаемое, пусть даже и так – против нашей воли.

— Вы своей преданностью к Играм заслужили это! Заслужили радость, праздник совершенства и истинных идеалов. А этот раз.. – и Солнце вновь бросает на нас полный отвращения жест. – Будем считать эту неудачу началом великого пути.

Слова Солнца не просто ранят изнутри, а скорее вспарывают острым клинком из колхидской стали. Земля двигает наши пьедесталы снова вровень, и мы втроём валимся на песок. Даже Ксанфа не смогла удержать себя – я, кажется, услышала её тихий всхлип.

— И всё же я хочу сохранить память об этих великих новых Первых Олимпийских играх.

— Да, Солнце, давай! – кричат из толпы.

— Увековечить то, чего мы больше никогда не допустим.

— Конечно, Солнце, как скажешь!

— Пусть величайший творец Союза удостоит нас скульптуры – мы оставим её здесь, в храме. Пусть первые избранники Богов благословляют атлетов на труды над своим телом и духом.

— Это награда, Бог наш!

— И пусть будет так.

По толпе волной проходит странный шепоток. На нас указывают пальцами – но по-особенному учтиво, заинтересованно и восхищённо. Разглядывают, как мы выглядим, словно в нашей растрёпанности и усталости нашлось что-то особенное. Солнце призвал посмотреть на нас, и все узрели.

Оглушительный хлопок в ладоши. Вместе с олимпийским факелом гаснет и Солнце, уступив безымянной ночи. Ночь эта тёмная настолько, что люди на стадионе кричат, суетятся и падают друг другу в ноги, стараясь отыскать хоть какой-нибудь свет. Боги, устав от Игр, возвращаются в свои чертоги и оставляют нас размышлять, были ли они здесь вообще.

ИРАИД

Бессознательно Где-то в мастерских Института

Стоило наступить темноте, и усталость взяла надо мной верх. Я лишь прикрываю глаза, надеясь на мгновение отвлечься от всего происходящего и осознать ночь, но отсутствие света роняет меня куда-то глубже в себя, чем мне хотелось бы. Утонуть в самом себе – очень подходящий конец для избранника Моря-изгоя.