Год Горгиппии

Боги молчаливо переговариваются, но не двигаются и не успокаивают гомон собравшихся людей. Они уже привыкли к тому, что весь день их безумие поддерживается невероятными событиями. На стадионе не вместился бы целый Союз, вдруг думаю я. Да и на арене я видела лишь отдельные кучки народа, ничем не отличающиеся друг от друга. Не могу точно вспомнить, какое место занимала по таблице на втором шаге. Измучилась до того, что не могу вспомнить, в какой стороне тронная зала в Солнечных вратах. Хотя это случилось со мной совсем недавно.

Может, и Игры забудутся так же быстро? Я путаюсь пальцами в собственных грязных пыльных волосах, стараясь откинуть их с плеч, но мелкие кудри прилипли к шее и лицу. Намотки на бёдрах впились в опухшие ноги. Мне хочется привести себя в порядок и лечь где-нибудь лицом вниз, чтобы не видеть неба. От мыслей меня вновь отвлекает скучная праздная речь Отца.

— Моя дочь! Ваш учитель! И кочевница! Что за троица! – Солнце хлопает в ладоши, и мышцы под его тёмной кожей вздрагивают. Он умело притворяется человеком. – Удивительно, как сошёлся ваш выбор, Союз, и наш, божественный. Ведь ничего не случается без причины, милые граждане. Вы – атлеты – храбро отстояли честь своих народов и стран!

Зрительская толпа, хоть и звучит радостная похвала, совсем на неё не реагирует. Отец не поднимает рук, чтобы они взорвались хлопками, и так мне всё яснее, что вокруг нас скорее разыгрывается сценка, чем вершится судьба.

— Но каждый из вас должен занять своё место. Оно заслужено и вами самими, и командами. Но кому-то придётся поплатиться.

Я хотела бы обнадёжить себя и переглянуться с Шамой, но она в позе готовности и вся нацелена на ложе Богов. Если бы ей снова дали копьё для внушительности и украшения, она бы наверняка им воспользовалась.

Солнце вынуждает измученную Атхенайю подняться. Следом за ней встаёт и каждый живой человек на трибуне. Свет неба становится бледнее, катится в темень, что мрачнее привычных коротких ночей. Луна проступает явно над головами своих братьев и сестры, но не является сама, хоть и наблюдает за нами. От такой перемены тяжелеет голова. Я напрягаюсь всем телом, словно тоже готова принять нападение.

— Вы, самозванцы, – Солнце указывает на Лазаря, на атлетов Шамсии, на остальных, и делает это предвзято, – хорошо показали себя в испытаниях. Оттого последнее решение далось нам тяжело. Но вот каков исход Года Горгиппии! Земля, пьедестал.

Как великодушно и нежно Солнце передаёт жене возможность подвести итог! Её лицо цвета выжженной земли искажает не то сожаление, не то отвращение к сказанному ранее, и всё же Она соглашается и берёт над стадионом главенство.

Выйдя вперёд, Она поднимает руки, и мрамор под нашими ногами дрожит. Я верю, что Атхенайя надёжно планировала это строение, но сдержать испуга не могу. Камни шевелятся, песок шипит и ссыпается, и арена проваливается в некоторых местах, а в других – там, где мы стоим, – почва поднимается ввысь, забирая нас с собой. Земля дрожит под ногами, и я приседаю на одно колено, стараясь зацепиться за что-нибудь. Крепко зажмурившись, я терплю резкий подъём вверх.

ШАМСИЯ

На уровне глаз Богов

Меня кусали, обманывали, предавали. Море топило меня, Земля вынудила кровоточить, Солнце заразил вспышкой. Я не ощущаю перед ними трепета и не хочу поклоняться. Они пугают – таков их язык, но я устала учить даже всесоюзный, куда мне ещё углубляться в этот извращённый говор?

Из столпов стадионной почвы и мрамора Земля формирует то, что студенты-скульпторы называли постаментом. Только сейчас мест на нём – для троих, и мы теперь находимся на одной высоте. Олимпиада начиналась с такого же, только неравного пьедестала. Думаю, и сейчас мы недолго будем едины.

Я ясно, без сонливости оцениваю всё, что происходит вокруг меня. Силы давно уже на исходе, но я грежу мыслью, что ночи в отведённом нам Богами мире короткие относительно дня и скоро нас посетит Восход, а вместе с младшим Богом и мы расправим плечи. Но главное, что мы и по ночам стойкие и живые. Все столбы на равных – так и мы втроём не ниже и не выше друг друга по силе. Надеюсь, никакая борьба нас больше не ждёт. Но чего стоит моя надежда?

Мне хочется нетерпеливо и злостно выкрикнуть брань, но страшно прогневать Богов. Я и команда – вместе племя, у которого я недолго была Владыкой, и мне нужно отвечать и за них тоже. Если гнев Земли обрушится на меня за плохое слово, то пострадают и остальные. Я хорошо подготовлена быть Владыкой и справлюсь во всем.

— Они пытаются определить победителя?.. – шепчу себе под нос, чтобы сконцентрироваться. Затем чувствую, как подо мной снова дрожит постамент, и кричу в сторону, не зная, чем ещё смогу помочь: – Ираид, прошу тебя, сядь! Земля не в последний раз двигает нас!

Говорю себе – племя только команда, – но сама думаю и о встреченных на своём пути, и даже о Ша и Ма, которые наверняка среди безликой толпы смотрят за нами и болеют сердцем. Я их присутствие нутром ощущаю. Боюсь и за Парфелиуса, ведь не зря Атхенайю посадили в кресло вместо него. Но и она слаба. Боги всех нас расшатали, вернули к звериному началу.

Богиня поднимает меня совсем невысоко. Я уже побаиваюсь смотреть вниз, однако ещё ощущаю связь с трибунами на первых десяти уровнях. Всего на мгновение яркие ямы-глаза Богини касаются моих, опаляя своим вниманием. Её великое разочарование пробивает мою грудь, лишая шанса хотя бы ещё раз вздохнуть.

Я опадаю на колени и пытаюсь вернуть себе воздух, но могу лишь беззвучно шевелить губами. Руки хотят отодрать от тела бронзовые щитки, которые будто сдавливаются сильнее, пытаясь лишить меня жизни. Когда я набираюсь смелости взглянуть на Землю ещё разок – моё лицо выражает мольбу, и Она переключается на других.

Ша воспитывала меня схожими приёмами, проявляла жестокость сначала, а уже после рассказывала нехотя о причинах своей ярости. Когда меня наказывали, я предчувствовала, за что именно претерпеваю это. И вот сейчас, быстро вдыхая и носом и ртом наперебой, я понимаю, что заняла третье место. Меня ожидает плохое.

Столб Ираида поднимается чуть выше меня, и уже последней возносится Ксанфа – прямо к Солнцу, вровень с его взглядом. Я гляжу на них как на высокие недостижимые ступени к славе. Зависть колет меня, и я кривлюсь. Помню значения на таблице! По свежей глине царапали то, что должно было уберечь меня от гибели и последнего места.