Страница 107 из 120
— Ираид, я приносила Земле жертву, Она наверняка помиловала Атхенайю и смягчила для неё свои объятия в разломе.. – хочу сказать всё быстро, но в итоге комкаю половину слов и путаюсь между наречиями, и оттого учитель смотрит на меня удивлённо-отстранённо, хотя ничего плохого я не говорю.
Если Боги так честны, как говорили об этом, то им не составит труда сдержать своё слово. Я верю в то, что невозможно погибнуть в ложной борьбе, созданной тремя могущественными покровителями. Может, мы спали наяву? Почва под нами становилась песком, а песок – проваливался и смывался в Море бурной как никогда волной. Всё кругом нас менялось и путалось Богами. А значит, мы почти ничего не решали сами. Значит, наше соперничество тоже могло быть спланировано. Или я лишь оправдываюсь.
И всё же по-своему мы жестоки друг к другу – и несовместимы, как люди из разного сплава.
Золото, бронза и серебро.
ИРАИД
Между стадионом и отчаянием
— Ты думал, что твой Бог не проявит милость к тем, кто этого заслужил? – повторяет Солнце нетерпеливо. Мне в удовольствие смотреть, как на нём плавится маска щедрости и доброты. Ярость раздувает Его, как ветер дразнит огонь.
— Если этот стадион устроил Тебя, что ж, награди его строительницу.
Лучшей наградой для Атхенайи будет жизнь. Я верю замысловатым объяснениям Шамы, но она юна и наивна, а потому Богиня могла обмануть её, вывернуть теперь все свои обещания наоборот. Я перетаптываюсь так, чтобы удерживаться на здоровой ноге, но и она покрыта царапинами и ссадинами, которые грозят загноиться до костей, если не взяться за их лечение вовремя.
— Встретьте же новую главу полиса Горгиппия! – восклицает Солнце и указывает своей человеческой рукой на ложе, прикрытое тонкими полупрозрачными тканями.
Я обращаюсь весь к этому зрелищу и успокаиваюсь, только лишь когда прислужники снимают ткани. Атхенайя, расслабленно сидящая на глубокой скамье с выемкой, поднимает руку, бесчувственно приветствуя всех, кто повторяет её имя восторженно и громко. Она выглядит отстранённой от нас, но это не удивительно для той, кому пришлось пережить перерождение в чертогах ненавистной Богини. Ищу рядом с ней Парфелиуса, но не вижу ни живого, ни мёртвого. Нахожу в себе силы бороться, чтобы выяснить хотя бы, куда делся мой брат.
Солнце так и хочет победить меня – заставляет чувствовать себя слабым и безвластным. Но я давно уже выучил: не в каждом споре важна моя правота.
Чуть погодя я оборачиваюсь к Шаме и благодарно киваю ей, а она ещё радостнее кивает в ответ. Вот чья правота оказалась мне намного нужнее своей собственной, и потому я легко уступаю Солнцу, позволяя дальнейшее хвастовство, отрекаясь от споров. Мои дни всё равно сочтены.
— Прежде чем мы скажем вам, кому присуждена победа, – скажите, атлеты, – взгляд Солнца заиграл не просто светом, но огнём. Я часто моргаю, чтобы перетерпеть ожог. – Если глава полиса – ваша лучшая строительница, то кто же ваш лучший творец?
Мы втроём переглядываемся. Одна на всех мысль – Бог хочет обменять Атхенайю на кого-то? Я вижу, что Ксанфа хочет произнести вслух известное нам всем имя, но Шама одним жестом ей запрещает. Бог, очевидно, нетерпелив и ждать не станет, оттого я выпаливаю поскорее:
— Пусть величайший творец Союза отзовётся сам.
Самозванцы вспыхивают и гаснут на трибунах, не в силах докричаться. Солнце нависает над нами и только над нами – и до того жадно всматривается в нас, что в воздухе чувствуется кислый запах его голода.
Мы стараемся не смотреть, не намекать и даже не просить его выйти – того, кого мы втроём признаём достойным озвученного звания. Из группки атлетских команд пропускают выдвиженца – к нам, в центр стадиона, уверенным шагом медленно движется Лазарь.
— Отец, вот он! – всё-таки срывается услужливая наследница колесницы и Солнечных врат. – Лазарь, Лазарь из Колхиды. Он делал мозаики и скульптуры в твою честь. Ты хочешь, чтобы он запечатлел победителя, так ведь? Да, он готов к этому. Он готов, он готов! Мы даже позировали уже ему!
Ксанфа хочет услужить и спастись, я чувствую в её выпаде неподдельный страх. Лазарь лишь согласно кивает, убирая руки за спину, – то ли покорный, то ли покорённый. Мы молчаливо ожидаем чего-то, что последует за бесконечно точными решениями покровителей.
Боги умело скрывают от нас свою растерянность; но Море прочно влез в моё сознание, и от задумчивости Бога моя голова раскалывается тоже. Водорослевые волосы раскиданы по плечам, а жалкий очеловеченный стан изгоя окутан мрачной пеленой отпечатков истинной природы Божества со дна. Внутри Моря прекрасно виднеется израненный человек, погребённый под толщей жестокой и неуправляемой воды. Я стараюсь сбросить с себя эту липкую мысль, отвести взгляд, и всё же не могу перестать думать, что Море пришло сюда за попыткой вернуть себе былое величие. Хоть издали Боги и кажутся властительными на равных, но Солнце крепко держится за свою власть над нами. Земля сводила счёты с девами, а Море жалко протестовало и бушевало, подрывая и без того рушащийся порядок.
Увидеть себе подобного в лице Бога – опасное для меня открытие. Море взглядом цвета закисшего берега смиряет меня, возвращает из тишины мыслей к крику и солнечному исходу на стадионе. Оно уже не надеется, что исход будет на его стороне.
Власть останется за Солнцем, и самая большая сила тоже будет только в праздных руках. Солнце не благоволит нам и никогда не будет этого делать – вот что я понял при встрече с Ним лицом к лицу. Все молитвы и алтари возведены впустую; глаза Бога застланы разрушающим огнём, а иные не способны помешать ему, кроме как победить в Играх.
Олимпийские игры будут продолжаться, заканчиваться победой Солнца и каждый раз уносить за собой жизни. Но как разорвать этот бесконечный круг?
КСАНФА
Здесь же
Я не понимаю, что задумал Отец. Едва ли я, конечно, способна познать Его замыслы, но на Играх мне удавалось смотреть чуть дальше остальных, разглядеть основную Его личину и хоть так напрашиваться на честность. Теперь же я стою в одном ряду с избранными и не могу похвастаться никаким преимуществом.