Год Горгиппии

Волна с силой разбивается о ступеньку, неподалёку от которой я остановилась. Вдали волнорезы покрыты водой почти полностью – когда Море отступает, покачиваясь, каменное основание и стальные направляющие видны и наблюдателям, и атлетам; но стоит Ему разлиться вновь, как полоса для бега становится водной гладью.

Когда я входила в Море сама, Оно казалось мне совсем иным – я даже жалела изгоя, думала, что мы с ним схожи. Однако Море не избрало меня, не уверовало в победу, хотя взяло кровь тоже – Боги её у меня много забрали. Зря я пошла к Морю тогда в надежде отыскать силы взять первенство на Играх.

Мне нужно бы забраться повыше, чтобы посмотреть на состязание, чтобы проследить за Рифкой.. Но я решаю не мучить себя, оседаю прямо на раскрошенный берег, перед последней ступенью к Морю. Пусть смывает меня, если захочет.

Атлеты причудливо заявляют свою готовность, я с нескрываемым любопытством слежу за ними издали. Боги больше не прячут опасность – последним участникам она очевидна и близка. Это честное состязание, хоть и признаю я это с трудом.

Лазарь совершенно спокойно машет тем, кто выкрикивает его имя. Я вспоминаю, как заботливо он лечил меня, несимпатичную ему чудачку, морской водой и раскалённым прутом по известным только ему и прочим колхидцам обычаям.

Рифка красуется перед началом, пока позволяет счёт Солнца, – небо над ней ясное и голубое и даже без слепящего диска освещает её волосы огнём. Она обмотала себя косой вместо брони, и такой я запомню её до конца своей жизни.

Оцениваю и третьего, безымянного. Размышляю, сколько оборотов жизни ему пришлось отдать, чтобы заслужить возможность быть избранным на церемонию. На его стороне не было воли случая, этот атлет наверняка трудился с детства. Я сочувствую ему.

КОМАНДА ИРАИДА

Царапаю ногтем золотые браслеты на Ксанфовых плечах, шумно вздыхая от беспокойства. В напряжении моя спина застыла, и я тяну шею всё выше, чтобы выхватить взглядом небольшую движущуюся фигуру вдали. Лазарь бежит быстро и правильно – как предок с древней мозаики по своему пути в храме. Мой друг осторожничает на мокром камне, замедляясь, пропускает воду и следует напрямик дальше.

Волнорез под ним полуразрушен и разъеден моим жестоким покровителем; иногда Лазарю, как и другим, приходится останавливаться, вышагивать по тонкому отрезку и вновь ускоряться, теряя при этом преимущество. Посередине, сбоку от него, бежит подруга Шамы – удивительно выносливая атлетка, у которой я бы мечтал поучиться сам.

Начинаю медленнее моргать, видение бега других покрывается для меня неразборчивой рябью. Киваю, но утыкаюсь в мирно вздыхающую Ксанфу под моим подбородком. Ненадолго волнение отступает, и я остаюсь бессильным и вымотанным.

Филлиус осторожно приводит меня в чувство: словно Боги наказывают нас всех, вынуждая наблюдать за неизбежными падениями вместо торжественного финала. Он пихает мне чашу с ядовитой водой, и я пью, потому что жажда мучает до онемения. Ничего полезного и чистого в привкусе нет, я словно стальное лезвие облизываю. Может быть, из-за этого питья мы так легко смиряемся со всем происходящим, но пить хочется, а другого ничего нет.

— Какая же гадость, – шиплю и плююсь. Хорошо, что у меня ещё есть собственный разум, чтобы это осознать.

Я снова пытаюсь сосредоточиться на волнорезах, но промахиваюсь и утыкаюсь прямо в Море. Его нечеловеческое лицо застилает всё, что я видел за краем атлетского пути. Осторожно бужу Ксанфу, и она вздрагивает, быстро выпрямляясь, и испуганно прижимает руки к груди, в которой наверняка беспокойно забилось сердце от неожиданного забытья.

Так и моё – злой вид покровителя пробуждает всё, что во мне есть. Я с усилием поднимаюсь со своего места, благо Филлиус даёт мне опору. Благодарно сжимаю его плечо ладонью, не сводя глаз с Моря.

Оно поднимает волны мне назло, но я не знаю, что нужно сделать, чтобы выменять хотя бы толику милости у неуправляемой воды. Я поднимаю руку и показываю Морю ладонь в знак своей преданности. Я не отказываюсь от избранности Им, и мне всё ещё тяжело свыкнуться с тем, что я – калека – пригодился третьему по могуществу, пусть и в расколотом мире.

Прямо сейчас к нему бегут три атлета, которые махом перебьют достижения любого студента в Институте; которые перебивают мои собственные лавры. Я забываю о таблице, забываю и о том, что смерть проигравших в Играх станет жертвой на тройной алтарь, собранный погребальным костром. И так, по традиции, Боги даруют нам ещё пять оборотов жизни до следующих Игр.

«Мне нужен был величайший атлет!»

Оно гремит в моей голове, как камнепад со скалы. Эти слова – такие желанные в моей юности и ненавистные теперь – выпрямляют мне силой позвоночник, превращая его в древко копья.

— Я пришёл на эти Игры, лишь чтобы обучить новых чемпионок. Не для того, чтобы быть втянутым в спор зазнавшихся Богов..

Шепчу это уже безразлично, борясь с раскалывающей меня болью. Море давит, но мне приходится выстоять, словно это моё личное испытание – на вытянутых руках держать глыбу мрамора над головой.

— Ираид? – звонким голосом окликает меня Ксанфа, вынуждая обернуться. – Взгляни, прошу..

И я внимаю ее просьбе, мне сложно поверить, но на каждом волнорезе нахожу тех, кто по ним бежал. Все они – мокрые, еле держатся на ногах, исцарапанные и всё же целые.

— Ты видел, кто добежал первым? – взволнованно спрашивает Ксанфа у Филлиуса под звон торжественного пения в честь окончания состязаний.

— Разве это имеет значение? – ругаюсь я. Эти Игры обречены стать проигрышем для всех, даже для Богов.

— Поднялась волна, и было не разобрать, – Филлиус говорит с интересом и восторгом, каким-то неестественным молодым голосом, словно вместе с этой волной ушли и его воспоминания о том, что пришлось пройти. – Но мне кажется, что..

— Хватит!

Я обрываю их обоих и присмиряю строгим взглядом. Ксанфа, что неожиданно, легко подчиняется и даже бурчит оправдания о том, что переживает за победителя неспроста. Я тяну себя самого за кудри, стараясь убрать с лица всё лишнее, но ясность не приходит. Люди встают со скамей, стараясь угадать, чьи имена чествовать, – и от смеси наречий и выкриков меня сразу начинает тошнить.