Чужая корона

Глава 19

Дни после выступления северной колонны потекли в том странном, двойственном ритме, что Дмитрий уже успел распознать за месяц своей новой жизни: внешне город продолжал жить почти обычной, будничной жизнью — торговцы раскладывали товар на рынке, дети бегали по улицам, вечерами на площади по-прежнему собирались музыканты, — но под этой видимой обыденностью с каждым днём всё отчётливее проступала тревожная, лихорадочная нота ожидания, будто вся столица затаила дыхание перед чем-то, чего не могла ни увидеть, ни остановить.

Дмитрий, урвав несколько свободных часов между докладами, снова выехал в город — на этот раз не в парадной коляске, а верхом, в сопровождении лишь одного адъютанта, — и то, что он увидел, разительно отличалось от картины, впитанной им в первую неделю пребывания в этом теле.

Рынок, прежде гудевший беззаботным многоголосьем, теперь звучал иначе: разговоры велись тише, чаще прерывались тревожными взглядами в сторону дороги на север, откуда со дня на день ждали первых вестей. Женщины у прилавков то и дело поминали в разговорах имена — мужей, сыновей, братьев, — ушедших с колонной Ресквина, и в этих именах, произносимых вполголоса, звучала та же смесь надежды и страха, что Дмитрий видел в глазах Элизы в утро проводов.

Он остановил коня у знакомой уже пристани, где месяц назад впервые ощутил азарт первопроходца, глядя на неспешную реку и далёкий, скрытый дымкой противоположный берег, — и теперь заметил перемены, ускользнувшие бы от менее внимательного взгляда: у причалов вместо обычных торговых барж покачивались реквизированные для военных нужд суда, а на месте прежних грузчиков, лениво перетаскивавших тюки с мате, теперь суетились солдаты, выгружавшие ящики с боеприпасами, предназначенными, судя по всему, для второй, ещё не выступившей в поход группировки, готовившейся к югу.

— Пароход «Такуари» ушёл вчера с грузом для гарнизона на границе, ваше превосходительство, — доложил портовый чиновник, узнавший его и поспешивший с докладом. — Торговое судоходство почти прекратилось — купцы боятся выходить на реку, опасаясь, что бразильские патрули начнут досматривать грузы уже сейчас, не дожидаясь официального объявления войны.

Дмитрий кивнул, отмечая про себя ещё одно, куда более осязаемое, чем цифры Бедойи, доказательство того, что мирная жизнь, при всей своей видимой сохранности, уже начала необратимо меняться под грузом надвигающихся событий.

Вечером того же дня, когда духота начала спадать вместе с закатом, Дмитрий, вместо того чтобы, как обычно, засесть за донесения, вышел вместе с Элизой и детьми на ту же набережную, что видел днём в её изменившемся, тревожном облике, — уступив внезапному, почти отчаянному желанию дать себе и своей семье, пусть чужой, пусть обретённой случайно, один вечер, свободный от войны и расчётов.

Старшие мальчики, не чувствовавшие и малой доли той тяжести, что давила на плечи их отца, с восторгом носились вдоль берега, разглядывая покачивающиеся на воде суда, а Элиза, держа на руках задремавшую дочь, шла рядом с ним медленным, неспешным шагом, каким гуляют люди, для которых сама возможность просто гулять становится вдруг ощутимой ценностью.

— Ты помнишь, — сказала она тихо, глядя на реку, окрашенную закатом в тревожно-багровые тона, — как год назад мы приезжали сюда всей семьёй смотреть на праздник урожая мате? Тогда весь берег был увешан флагами, играли оркестры, а ты смеялся вместе с детьми, глядя на фейерверк.

Дмитрий не помнил этого — не мог помнить, потому что год назад его, Дмитрия Орлова, не существовало в этом теле, — но чужая память, всё ещё делившаяся с ним обрывками прошлого настоящего Лопеса, тут же отозвалась смутным, но узнаваемым эхом того самого праздника: цветные огни над рекой, детский смех, беззаботность человека, ещё не подозревавшего, куда заведёт его собственная гордость.

— Помню, — сказал он тихо, и это была не совсем ложь.

— Как думаешь, — спросила она, не глядя на него, — увидим ли мы ещё такой праздник? Или это была последняя беззаботная весна для этого города?

Дмитрий молчал, глядя на воду, — потому что честный ответ, тот единственный, что он знал наверняка благодаря знанию, недоступному никому вокруг, был слишком тяжёл, чтобы произнести его вслух в этот тихий, обманчиво мирный вечер.

— Не знаю, — сказал он наконец, и в этом ответе была куда большая честность, чем в любых заверениях, которые он мог бы произнести. — Знаю только, что если такой праздник и будет снова, я хочу, чтобы к тому времени мы сделали всё, чтобы заслужить его — а не просто дождались его милостью судьбы.

Элиза посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались та же тревога и та же хрупкая надежда, что сопровождали её все эти недели, и, не сказав больше ни слова, прижалась плечом к его плечу — жест, простой и человеческий, лишённый всякого притворства с обеих сторон.

Они стояли так некоторое время, глядя, как последние отблески заката гаснут над рекой, как мальчики, набегавшись, устало возвращаются к матери, требуя рассказать сказку перед сном, а на противоположном берегу, там, где начиналась чужая, враждебная территория, сгущалась та же самая темнота, что сгущалась и здесь, — и Дмитрий, глядя на этот последний, обманчиво спокойный вечер уходящего мира, думал о том, что где бы ни лежала грань между притворством и подлинным чувством, стёршаяся за эти недели почти до неразличимости, вечер этот, эта близость, этот тихий разговор у реки были настоящими — настолько настоящими, насколько вообще могло быть что-то настоящее в жизни человека, носящего чужое имя и чужую судьбу.

Когда они наконец повернули обратно к дворцу, в темнеющем небе над Асунсьоном зажглись первые звёзды — те самые чужие, непривычные созвездия южного полушария, что так поразили Дмитрия в его первую ночь здесь, — и он в последний раз, прежде чем окончательно поглотить себя предстоящими неделями войны, позволил себе просто идти рядом с этой женщиной и этими детьми, зная, чувствуя всем существом, что мир, каким он существовал до сих пор, — мир праздников, беззаботных вечерних прогулок, детского смеха на набережной, — уходит безвозвратно вместе с этим закатом, и что следующего такого вечера, возможно, не будет очень, очень долго.