Страница 46 из 51
Разбудил его не рассвет, а стук копыт во дворе, начавшийся ещё в предрассветной темноте, — и когда Дмитрий вышел на балкон спальни, накинув мундир прямо поверх ночной рубашки, он увидел, как первые колонны уже строились на площади перед дворцом, освещённые тусклым, ещё не разогнавшим ночь светом факелов.
Ресквин, судя по всему, не спал вовсе, объезжая построение верхом и отдавая последние распоряжения тем ровным, лишённым суеты голосом, что Дмитрий уже научился ассоциировать с настоящим профессионализмом, а не с показной решительностью.
Он спустился вниз, чтобы проводить войска лично, — и застал у выхода из дворца всю семью, уже поднятую с постелей этим ранним, беспокойным утром:
Венансио в парадном мундире, готового сопровождать колонну до окраины города; Элизу, куталась в шаль от утренней прохлады, с младшей дочерью на руках, которая, разбуженная не по времени, капризно жмурилась от света факелов; старших мальчиков, широко раскрытыми глазами разглядывавших выстроенные шеренги солдат.
— Смотри, — сказала Элиза тихо, наклонившись к сыну, — твой отец провожает армию на войну. Запомни этот день.
Дмитрий услышал эти слова, и что-то внутри него дрогнуло от той тяжести исторической иронии, которую ни Элиза, ни мальчик рядом с ней не могли осознать в полной мере: он знал, чем в другой, ненаписанной больше истории закончилась подобная война для этой самой семьи, для этого самого ребёнка, — и остро, почти физически ощутил разницу между абстрактным знанием учебника и вот этим конкретным, тёплым от сна телом мальчика, вглядывающегося в марширующие колонны с тем восторгом, что бывает только у детей, ещё не понимающих истинной цены того, на что они смотрят.
Он подошёл к Ресквину, уже сидевшему в седле во главе колонны, и они обменялись коротким, деловым разговором о последних деталях маршрута — не для протокола, а потому что оба знали: следующие недели связь между Асунсьоном и северной группировкой будет держаться на редких, ненадёжных гонцах, и любая ошибка, не оговорённая заранее, может обернуться катастрофой, которую некому будет исправить на месте.
— Берегите людей, генерал, — сказал Дмитрий напоследок, и в этих словах, произнесённых тихо, вне пределов слышимости остальных, было больше личного, чем допускал официальный тон напутствия перед строем.
— Сделаю всё, что в моих силах, ваше превосходительство, — ответил Ресквин, и по его лицу Дмитрий видел: слова эти были услышаны и приняты не как формальность, а как то самое обещание, что генерал дал ему ещё месяц назад на учебном плацу, только теперь подкреплённое настоящим делом, а не одними учениями.
Колонна тронулась с первыми лучами солнца — под грохот барабанов, под нестройное, но искреннее пение, подхваченное сотнями голосов, под плач нескольких женщин, провожавших мужей и сыновей у обочины дороги, — и Дмитрий стоял у ворот дворца, глядя ей вслед, пока последние ряды не скрылись за поворотом улицы, поднимая за собой ту самую охристую пыль, что он впервые увидел месяц назад, разъезжая по городу в открытой коляске и любуясь эпохой, как турист, ещё не понимавший, во что эта эпоха обойдётся людям, чьи лица он теперь знал слишком хорошо, чтобы продолжать смотреть на них со стороны.
«Вот и всё, — подумал он, глядя на опустевшую площадь, где ещё недавно стояли шеренги, а теперь оставались только затоптанная копытами земля и несколько забытых в спешке вещей. — Теперь всё, что я успел сделать за эти недели — станки Мендеса, рассредоточенные построения, дипломатия с Митре, запасы Бедойи, — либо сработает, либо нет, и я узнаю об этом не раньше, чем через недели, а то и месяцы, пока гонцы будут скакать между севером и столицей, принося вести, которые к моменту прочтения успеют устареть».
Он повернулся, чтобы вернуться во дворец, где его уже ждали новые донесения, новые решения, новая порция бесконечной, изматывающей работы человека, пытающегося переписать историю малыми, почти незаметными шагами, — и поймал взгляд Элизы, всё ещё стоявшей у входа с детьми, взгляд, в котором смешались тревога, гордость и та самая, окрепшая за последние недели вера, что заставляла её, вопреки всем сомнениям, продолжать видеть в нём не самозванца, а человека, достойного этой веры больше, чем она сама готова была признать вслух.