Держать

Оно горело так, что смотреть было больно, как больно смотреть на солнце в снегу.

И оно было тощее, голое до пояса в феврале, с длинными руками, и стояло, наклонившись, над стариком и не трогало его.

Оно ждало.

Мин сделал два шага и остановился.

Он остановился не от страха, а оттого, что нога попала в наст и провалилась, и он вытащил её.

Оно не обернулось.

Он сделал ещё три шага, уже быстрее, и оно не обернулось и на это, и тогда Мин, идя, всё-таки успел подумать: оно меня не видит.

Он ошибся, и ошибка чуть его не убила, но это было потом.

А в ту секунду он додумал вторую половину, и вторая половина была верная: не то что не видит. Не считает.

Он был на дворе, он двигался, он шёл прямо на него — и он был пустой. Он не производил ничего, что тому было нужно. Он для него был как поленница.

А старик на снегу производил.

Он крикнул.

Он не придумал ничего лучше и потом считал, что и не мог придумать: он крикнул, чтобы старик замолчал.

— Молчи! — заорал он. — Молчи, слышишь!

Голодный обернулся.

Он обернулся не на крик, а на то, что за криком, — Мин это увидел ясно: тот повернул голову, посмотрел на него в упор, и в нём ничего не переменилось. Ни интереса, ни злобы. Как поворачиваются на скрип.

И отвернулся обратно.

Старик закричал снова.

Мин тогда добежал, встал между ними и сделал единственное, что успел придумать за два шага: он схватил старика за плечо и стал говорить ему в ухо, быстро и ровно, всё подряд.

Он говорил, сколько шагов от избы до ручья. Он говорил, что восемьдесят четыре, и что зимой восемьдесят два, потому что тропа накатана и шаг длиннее. Он говорил, сколько петель он снял и сколько осталось.

Он не знал, зачем это делает.

Старик замолчал.

Не сразу, через несколько секунд, и Мин почувствовал под рукой, как у того перестало ходить плечо.

И Голодный потерял их.

Он не ушёл и не отступил. Он выпрямился и стал озираться.

Он озирался, как озирается человек, у которого в темноте погасла лучина: поворачивал голову, делал полшага туда, полшага сюда, и Мин, стоя от него в четырёх шагах, видел, что тот его видит глазами и не находит.

Это длилось, наверное, ударов десять сердца.

За эти десять ударов Мин успел сообразить всё, что успел.

Первое: до сарая четыре шага, и в сарае, у самой двери, лежит косулья петля — четыре пряди проволоки, свитые как волос, — потому что он снял её в ноябре и не убрал, а бросил у входа.

Второе: она никогда его не удержит. Косулю держала, и то через волокушу; это не косуля.

Третье: держать и не надо.

Он двинулся к сараю, и вот тут он ошибся.

Он двинулся быстро, потому что торопился, — и Голодный дёрнулся на движение.

Он оказался рядом раньше, чем Мин прошёл половину, и Мин не увидел, как тот шёл: только что стоял в четырёх шагах, и вот уже нет.

Он ударил не кулаком и не как бьют в драке. Он ударил открытой рукой сверху, коротко, будто прихлопнул, — и Мин сложился и оказался в снегу, и в первое мгновение не понял, что случилось, потому что не было больно.

Больно стало через вдох.

Он лежал и не мог набрать воздуха, и над ним стояло, и он смотрел снизу вверх и видел лицо.

Лицо было обыкновенное. Мужское, лет сорока, худое, с обмороженными скулами. Глаза были живые и смотрели.

Мин не боялся.

Он потом много раз проверял себя на этом воспоминании и всегда получал одно: он не боялся, лёжа в снегу под этой рукой, и не потому, что был храбрый, а потому что не умел, и оттого выжил.

Потому что тот, наклонившись, посмотрел ему в лицо и, не найдя того, за чем наклонился, выпрямился и пошёл обратно к старику.

Дальше Мин делал всё быстро и почти не думая, и потом сам удивлялся, до чего чисто это вышло.

Он дополз до сарая. Он взял петлю. Он не стал её нести — он остался у самой двери, в тени, и растянул её на снегу, разложив кольцо, и накинул свободный конец на столб, державший угол сарая.

Столб был вкопан на два локтя и стоял двенадцать лет.

Потом он взял из-под навеса ведро с золой — он его выносил вечером и не донёс до кучи — и швырнул золой в старика.

Тот от неожиданности вскрикнул.

Голодный дёрнулся к нему.

Мин заорал сам — заорал изо всех сил, без слов, и ему было при этом не страшно и даже не тяжело, но заорал он громко.

И вот тогда Голодный обернулся на него.

Не на голос: Мин к тому времени понял и делал нарочно. Он орал и при этом позволил себе не держаться.

Он двенадцать лет не выпускал наружу ничего. Он не орал, не жаловался, не срывался, и это было не воспитание, а устройство. И вот теперь он взял и выпустил всё, что было, — про мать, про Ланя, про руку старика, про пять месяцев, которые тот отработал за него один, про то, что через год останется никто.

Он не знал, есть ли у него зелёное. Он никогда его не видел.

Но что-то из него пошло, и Голодный это взял.

Тот бросился, и бросился прямо, и прошёл ровно там, где Мин его ждал.

Он ждал его в шаге от разложенного кольца.

Он не пытался поймать — он знал, что не поймает. Он шагнул вбок, назад и в тень, за угол, — и Голодный шагнул за ним и попал.

Петля не удержала.

Она затянулась на голени, столб выдержал полвдоха, потом хрустнул, — и Мин это предвидел и на это не рассчитывал.

Он рассчитывал на полвдоха.

За эти полвдоха Голодный, шедший прямо и быстро, оказался опрокинут — не остановлен, а сбит с ноги на всём ходу и брошен лицом вперёд, — и лёг в снег в двух шагах от поленницы.

Мин уже стоял над ним с колуном.

Он ударил семь раз.

Он считал, потому что считал всё.

Первый удар прошёл по плечу, потому что тот двинулся. Второй — по голове, и после второго всё было уже кончено, но Мин ударил ещё пять раз, и ударил их, ничего не чувствуя и не торопясь.

Он потом не мог решить, зачем били эти пять.

Он проверял себя годами и не находил в тех пяти ни злости, ни страха, ни мести. Он просто бил, пока не убедился, и мера убеждения у него была: он бил, пока смотрение не показало, что там пусто.

На седьмом стало пусто.

И вот тогда он увидел, как оно выходит.

Он был к этому готов и всё равно оказался не готов.

Из зайца выходила доля. Из косули выходило столько, что он тогда сел в снег. Тут пошло так, что первые мгновения он ничего не мог, кроме как смотреть, и он забыл, где он и что у него в руках.