Держать

Мин повёз сдавать за двоих, и вёз втрое больше обычного, потому что за год он вытянул хозяйство обратно и даже поднял.

И вёз обломок.

Он его берёг два года — тот самый, что выменял у Хэна за нож, с меткой, за которую книжник платит вдвое, — и не продал ни разу, хотя мог, и знал, что не продаст.

Он вёз его показать.

Книжника он нашёл на третий день, и нашёл не сразу: тот жил не в лавке и не на торгу, а на задах, за кожевенным рядом, и вывески у него не было.

Дверь открыл сам.

Это был человек лет пятидесяти, невысокий, узкий в плечах, с руками, которые за всю жизнь ничего тяжелее не поднимали. Он посмотрел на Мина снизу вверх — Мин был выше на полголовы, а Мин был невысок.

— Чего?

— Я с Столбов принёс.

— Копальщик?

— Нет.

Книжник помолчал.

— Показывай.

Мин достал обломок и подал.

Тот взял, поднёс к свету — было темно, и он держал у самой лампы, — повертел, положил на стол.

— Три медяка, — сказал он. — Хорошая метка.

— Я не продаю.

Книжник посмотрел на него уже иначе.

— А чего пришёл?

Мин достал доску.

Он потом сотни раз вспоминал, как это было, потому что такого с ним не случалось ни до, ни после.

Книжник взял доску, поднёс к лампе — так же, как обломок, — и стал смотреть.

Он смотрел долго, наверное, минуты три, и за эти три минуты не сказал ничего.

Потом положил её на стол, сел и сказал:

— Откуда?

— Со Столбов. Я обошёл сто девять и выписал все, какие есть.

— Все?

— Новые кончились на восемнадцатом. Дальше повторялись.

Книжник провёл пальцем по ряду, останавливаясь на некоторых.

— А это ты откуда взял? — Он ткнул в один. — Этот на трёх столбах всего.

— На четырёх.

— На трёх.

— На четырёх, — сказал Мин. — Первый и второй в третьем ряду, и ещё два у обломанных, там низко и заросло.

Книжник поднял голову и посмотрел на него.

Он смотрел, наверное, столько же, сколько смотрел на доску.

Он встал, отодвинул засов на внутренней двери и сказал: заходи.

За дверью была вторая комната, и она была вся занята.

Два сундука стояли посередине, оба открытые, и от них по всему полу шли ряды — куски железа и серого, разложенные не грудами, а по одному, с промежутками, и промежутки были одинаковые. Между рядами оставлены дорожки в ступню шириной, чтобы ходить.

Мин остановился в дверях и посмотрел на это.

Он узнал устройство с одного взгляда, потому что оно было его собственное. Так же лежали у него колышки в лесу. Так же он раскладывал под навесом четырнадцать взятых и четырнадцать забракованных.

— Семьсот двадцать шесть, — сказал Вэй. — По меткам. Вон те — с числами, эти — со словами, а тут я не разобрал.

Он говорил это без гордости и без жалобы, ровно, как говорят про то, что стоит в доме давно.

— Тридцать лет, — сказал он.

Разговаривали они до утра.

Мин потом не мог толком восстановить порядок: они перескакивали, и оба перескакивали, и оба понимали друг друга с половины слова, и это было такое, чего Мин не испытывал за двадцать лет ни разу.

Он всю жизнь объяснял.

Он объяснял старику, объяснял мужикам на тропе, объяснял Ланю, и всегда — медленно, с начала, разжёвывая, и всегда до половины, потому что дальше слушать переставали.

Тут не надо было объяснять.

Он говорил «я считал частоты» — и книжник кивал и спрашивал, за сколько столбов. Он говорил «значки идут группами, значит знак не вещь, а часть вещи» — и книжник говорил: да, тридцать лет как знаю, и я думал, я один.

К середине ночи Мин обнаружил, что говорит быстро, много и с удовольствием, и услышал себя со стороны, и на секунду смутился.

Книжник этого не заметил, потому что говорил так же.

Один раз, часа в три, они замолчали оба, разом, — и молчание вышло не пустое, а такое, в каком отдыхают.

Мин сидел на полу между рядами, потому что стула второго не было, и держал в руках кусок серого с двумя знаками.

И вот тогда с ним случилось то, чего он не ждал и к чему был не готов совершенно.

У него защипало в глазах.

Он этому удивился так, что чуть не выронил кусок. Он не плакал двадцать лет — не мог, пробовал, знал про себя, что не умеет, и давно перестал считать это бедой.

А тут защипало от того, что человек напротив, услышав про частоты, кивнул и спросил, за сколько столбов.

Оно не пошло дальше, как не шло никогда.

Он посидел, подождал, пока пройдёт, и оно прошло, и он ничего про это не сказал ни тогда, ни потом.

Под утро Вэй сказал:

— Оставайся.

Мин посмотрел на него.

— У меня тут места хватит, — сказал Вэй. — Работы на двоих на сто лет. Ты меткам счёт ведёшь лучше моего, я вижу. Я плачу, я не бедный.

— У меня старик.

— Старый?

— Восемьдесят шесть.

Вэй помолчал.

— Ну так тем более, — сказал он.

Мин не ответил.

— Ты подумай, — сказал Вэй. — Я тут один. Я тридцать лет один, ко мне копальщики ходят, и всё. — Он повёл рукой на ряды. — Вот это всё я один и разложил, и один буду складывать, пока не помру, и потом это выкинут.

Он сказал это спокойно, и от того, как спокойно он это сказал, было понятно, что он думал об этом много раз.

— Я подумаю, — сказал Мин.

Он сказал это, чтобы не отвечать, и Вэй это понял.

Что он узнал, укладывалось в немногое.

Книжника звали Вэй. Он тридцать лет покупал у копальщиков всё, что с метками, и собрал, по его словам, семьсот с чем-то кусков, и всё это лежало у него в двух сундуках, разобранное и разложенное.

Читать он умел на пятую часть.

— Только числа, — сказал он. — Числа простые. У них десять знаков и десять на десять, как у нас. Слова я не беру, слова у них другие.

Мин попросил показать.

Вэй показал. Он взял с доски пять знаков — ту самую группу, которая стояла первой на каждом столбе, — и сказал:

— Это число.

— Какое?

— Смотря на каком столбе. Они разные.

— Они по порядку идут, — сказал Мин. — Я не проверял, но по расположению должны.

— По порядку, — сказал Вэй. — От первого до сто девятого. Столбы просто пронумерованы, ничего там нет.

Мин кивнул. Он так и думал.

А потом Вэй сказал вторую вещь, и от неё Мин перестал дышать.

— А вот вторые числа интересные, — сказал он. — Ты их не выписал, они не на всех.

— На тех, что в рядах?