Держать

Глава двадцать первая. Книжник

Первое, что он сделал, когда снова смог работать головой, — завёл новую меру.

Он взялся за это в декабре и провозился до февраля, и работа была лучшая за много лет, потому что он наконец знал, чего ищет.

Он рассуждал так.

Вдохи мерили, сколько он держит. Держать низкое легко, высокое трудно — значит по вдохам высоту не узнать никогда, сколько ни меряй. Мера была не кривая, а не про то.

Значит, нужна другая, и мерить она должна не время, а тонкость.

Тут ему помогло то, что он в двенадцать лет от нечего делать разложил под навесом камень, корень и лист.

Мера вышла такая.

Он садился, брался держать — и, пока держит, смотрел на набор. Не считал вдохи, а считал, сколько ступеней различает в это время.

Он расширил для этого набор: к трём старым добавил головню, стоялую воду, свежую воду, сверчка и сухую хвою, и разложил их в один ряд, и научился ставить одинаково.

Дальше было просто. Различаешь три — значит три. Различаешь пять — пять.

Он проверял это всю зиму, каждый день, и мера держалась.

Она держалась в мороз и в оттепель, натощак и после еды, утром и вечером — с поправками, которые он выписал и выучил: голодным на одну меньше, спросонья на одну меньше, после дороги на одну меньше.

Он свёл поправки в правило и стал мерить с ними.

К февралю у него была мера, которая говорила ровно то, что он хотел знать: где я сегодня стою.

Первое, что она сказала, было: пять.

Дальше он полез вверх, и вверх шло медленно и шло.

Февраль: пять. Март: пять, один раз шесть. Апрель: шесть, потом пять, потом опять шесть.

К июню шесть стало обычным.

Он делал для этого всё, что умел, и делал впервые в жизни нарочно — раньше он никогда не занимался собой, он занимался силками и травами, а рос как-то попутно.

Он ел вовремя. Он спал столько, сколько нужно, и мерил, сколько нужно, и вывел, что нужно семь часов, а на шести теряет ступень. Он вернул круг — сперва двадцать петель, потом сорок, потом семьдесят. Он снова считал шаги, и первые недели считал их нарочно, заставляя себя, и месяца через полтора оно пошло само.

Он вёл всему этому счёт и к осени имел таблицу, какой у него не было никогда.

К октябрю он мерил семь.

Он проверил трижды, в разные дни, и получил семь, семь и шесть.

Семь у него было до Плеши.

Он тогда сел вечером и подвёл, и подвёл всё, начиная с апреля позапрошлого года.

Вышло следующее.

Он ошибся не в том, что считал. Он ошибся в том, что считал.

Он взял меру, которая была под рукой, — вдохи, — и мерил ею то, для чего она не годилась, и мерил шесть лет, и ни разу не спросил себя, что она, собственно, показывает. Он поверил ей на Плеши и полез вниз, думая, что лезет вверх.

А как только он завёл верную меру, всё встало на место и пошло, и за год он вернул то, что потерял за три дня.

Значит, метод не подвёл.

Метод как раз и вытащил: считать, проверять, ставить опыт, менять по одному. Тем же самым, чем он взял силки, травы, вехи и лестницу, он взял и это.

Подвёл он сам — тем, что взял негодную меру и не проверил её.

Он посидел с этим и попробовал найти, где не сходится, потому что за последние два года выучился искать не подтверждение, а дыру.

И нашёл одну.

Старик сказал: не ходи.

Старик сказал это заранее, без всякого счёта, без меры и без единого признака, — и оказался прав. И Мин помнил, как разложил тогда его слова на части и как отбросил ту единственную, что была верной: «оно чужое, не твоё».

Он честно взвесил это.

И взвесил так.

Старик оказался прав один раз. Прав он был не потому, что рассудил, а потому, что чуял, — а чутьё у него верно на восемь десятых и врёт на две, и Мин это знает лучше всех: он четыре года мерил стариково «просится» и знает, где оно попадает и где нет.

Если идти за чутьём, то восемь раз пройдёшь и два провалишься, и провалишься там, где не поймёшь почему.

А если считать, то ошибёшься, найдёшь ошибку и починишь. Он только что это и проделал: ошибся, нашёл, починил, вернул семь.

Чутьё не чинится. Счёт чинится.

Вывод у него вышел короткий и он его записал у себя так:

Не считать было нечем. Надо было считать лучше.

Он потом, много лет спустя, вспоминал этот вечер и всякий раз убеждался, что рассудил тогда безупречно.

Каждый шаг был верный. Дыру он искал честно и нашёл. Взвесил её честно и по правилу, которое сам и вывел, — по тому, сколько раз попадает.

И вывод был неверный.

Он не мог тогда сообразить, чем именно, и не сообразил бы, сколько ни сиди. Он рассуждал тем, чем рассуждают, — а рассуждает то, что умеет называть, и в рассуждение входит только названное.

«Оно чужое» названием не было.

Значит, войти в рассуждение оно не могло, и не вошло, и в итоге не участвовало вовсе. Не потому, что он его отверг: он его взвесил. Но взвесил он не его, а то, что от него осталось после того, как оно прошло через его весы.

Он был не упрям. Упрямство — это когда стоишь на своём, зная другое.

Он не знал другого. У него не было для другого места.

Старик за тот год сдал сильнее, чем за пять предыдущих.

Он перестал ходить в Ключи весной — сходил один раз, вернулся к ночи вместо полудня и больше не пошёл. Отвар с тех пор разносил Мин.

Он перестал собирать в июне. Не объявлял этого; просто в один день не взял корзину, и на другой не взял, и Мин через неделю понял, что и не возьмёт.

Он стал работать сидя, и работал по-прежнему помногу: перебирал, чистил, вязал, толок — всё, что можно делать не вставая. Руки у него дрожали, и он приспособился: подпирал одну другой, а мелкое подносил ближе к глазам.

Он стал засыпать среди дня, посреди работы, с пучком в руках.

В августе Мин, войдя, застал его на полу у печи. Тот не упал — он сел, чтобы подложить дров, и не смог подняться. Он не звал: он сидел и ждал, когда сможет сам, и сидел, судя по всему, давно.

Мин поднял его.

Ни один из них об этом потом не заговорил ни разу, и это было такое молчание, какого между ними ещё не бывало: они молчали о работе, о травах и о мёртвых, а тут молчали от стыда, и стыдно было обоим.

С сентября Мин стал спать не в сенях, а в избе.

Он это сделал молча, перенёс лапник ночью, и старик утром посмотрел на новое место и ничего не сказал.

В Брод он пошёл в ноябре и пошёл один.

Иначе было нельзя: старик до Брода не дошёл бы и до Ключей теперь не доходил.