Держать

Вторую неделю стало легче — не потому, что появилось желание, а потому, что руки взялись сами, а руки у него были приучены с девяти лет.

На третьей он поймал себя на том, что считает удары.

Он сидел и толок и считал: сколько на щепоть, сколько на горсть, сколько на то, чтобы прошло через тряпицу с первого раза. Он посчитал и вывел, что если бить чаще, но слабее, то идёт быстрее, а если реже и сильнее — крупнее и приходится толочь второй раз.

Он вывел, при какой силе выходит быстрее всего.

И только додумав это до конца, заметил, что впервые за четыре месяца что-то досчитал.

Он потом, гораздо позже, понял, что старик посадил его толочь не потому, что нужен был толчёный корень.

А тогда не понял и был просто зол.

Смотрение возвращалось всю осень и вернулось не всё.

К августу он опять различал три ступени и радовался этому, как радовался в двенадцать лет.

К октябрю — пять.

На пяти оно и встало.

Он мерил это до самого снега, каждую неделю, и получал пять, иногда шесть в самый хороший день, и никогда семь.

А до Плеши он различал семь и восемь и внутри верхних ловил оттенки, которыми брал траву.

Он это проверил в первый же сбор.

Он вышел на южный склон в сентябре, на восьмой день после вехи, и стал брать — и понял, что берёт вслепую: по восьми признакам, по месту, по часу, как брал в двенадцать лет, — а того волоса разницы, который он ловил с четырнадцати, нет.

Он взял тогда полкорзины и не смог сказать, хорошая она или нет.

Он потом полгода собирал так, как собирал до того, как научился, и ничего не мог с этим сделать.

А главное он увидел в ноябре, и увидел не на себе.

Он вышел утром и посмотрел на старика.

Старик колол щепу — и колол её потому, что кто-то должен был колоть щепу, и всю осень её колол он.

Мин стоял и складывал.

Пять месяцев он лежал, спал и толок. Пять месяцев кто-то носил воду, топил, ходил за корнем, варил, разносил отвар по трём деревням и ездил в Ключи. Пять месяцев кто-то делал работу на двоих.

Старику было восемьдесят пять.

Мин посмотрел на его руки — на то, как он ставит полено и как со второго раза не попадает, — и посчитал, во что тому обошлись эти пять месяцев.

Считать было нечем и незачем. Это было видно.

Он подошёл и взял у него топор.

Старик отдал.

Они постояли, и Мин не знал, что сказать, и сказал самое дурацкое, что можно было сказать:

— Ты был прав.

Старик посмотрел на него.

— Про что?

— Про Плешь. Ты сказал не ходить.

— А, — сказал старик.

Он подумал.

— Ну а как я ещё скажу.

И пошёл в избу, потому что стоять ему было тяжело.