Акушерка для наследников дракона. Я тебе не истинная!

Глава 41

Новая трещина прошла у нас под ногами, и из неё хлынул свет такой силы, что несколько человек тут же рухнули на колени, закрывая лица руками. Следом за светом пришёл выброс силы — не оформленной, не подчинённой никому, чистой и беспощадной, — и от него у меня заныло во всём теле, а на языке появился острый металлический привкус крови.

Райнар приказал всем немедленно покинуть зал и отступать во внутренний двор. Люди бросились прочь, таща раненых, поддерживая друг друга, плача, крича и молясь. На мгновение я потеряла его из виду в этом хаосе, но уже через секунду он снова оказался рядом и вывел меня наружу.

Во внутреннем дворе было не легче. Одна из башен вздрогнула и медленно, неотвратимо осела вниз, увлекая за собой галерею. Камни посыпались с таким грохотом, что крики людей почти потонули в этом звуке. Воздух был полон светящейся пыли и вспышек магии — золотой, синей, белой, — словно сама реальность здесь больше не могла решить, в каком обличье ей существовать. Над замком небо сворачивалось в страшную, медленно вращающуюся воронку, и в самом её сердце зияла прореха.

Это была не просто трещина в защите и не иллюзия. То был настоящий разрыв в ткани мира, и в нём то и дело мелькали картины с той стороны: ночные улицы, огни машин, стеклянные фасады, ровная геометрия города, которую я узнала мгновенно и с таким мучительным чувством, будто мне в грудь вонзили нож.

Я могла уйти. Не когда-нибудь потом, не в неопределённом будущем, не как в мечте, которой никогда не суждено сбыться, а сейчас. Пока проход был открыт, пока он держался, пока звал именно меня.

Тарвен подбежал к нам, покрытый пылью и кровью, и, тяжело дыша, выкрикнул, что если не замкнуть контур, разлом потянет за собой весь склон, и тогда рухнет не только замок, но и всё вниз до самой реки. Райнар коротко спросил, сколько у нас времени, и Тарвен ответил, что счёт идёт на минуты, если не на мгновения.

Райнар на секунду закрыл глаза, как будто делал внутренний расчёт, а потом посмотрел на меня. Не на воронку, не на Тарвена, не на трещины в камне, а именно на меня, и по одному этому взгляду я поняла, что он осознал всё.

Он сказал, что проход открыт для меня, и у меня перехватило дыхание. Я не смогла сразу ответить, потому что в этот миг всё стало страшно простым и потому почти невыносимым. Передо мной был путь домой, настоящий и живой. Там находился мой мир, тот, в котором началась моя жизнь, где не существовало Сердца дома, древних клятв, магии, связавшей меня с чужой кровью и чужой судьбой. Там я была собой до того, как всё это случилось. Здесь же был мир, который трещал по швам, замок, люди, дети, Лисса, Тарвен, раненые и испуганные, и Райнар, стоящий передо мной среди грохота, света и гибели.

Если бы я ушла, то спасла бы себя. Если бы осталась, появился бы шанс спасти этот мир.

И именно в этот момент Райнар произнёс слова, изменившие всё.

Он сказал, что не станет меня удерживать. Сказал это спокойно, без патетики, без горечи и без права на красивую жертву. Он не просил меня остаться, не взывал к долгу, не напоминал о том, что я уже связана с этим миром и с ним самим. Он лишь сказал, что если я уйду, то он не остановит меня ни силой, ни словом, потому что я не обязана платить за чужой мир собственной волей.

Я смотрела на него, едва веря, что слышу именно это. Какая-то часть меня, самая слабая, самая испуганная, втайне ждала иного. Я ожидала мольбы, требования, приказа, хотя бы попытки удержать меня. Ждала хоть чего-то, против чего можно было бы восстать, на что можно было бы сердиться и чем потом оправдать свой выбор. Но он не дал мне такого оправдания. Он не навязал мне ни долга, ни вины. Он оставил мне только свободу — полную, страшную, чистую свободу выбора.

Потом он сказал, что хочет, чтобы я жила, даже если это будет не здесь и не рядом с ним.

И именно в ту секунду во мне что-то переменилось окончательно.

Это было не только чувство к нему, хотя и оно тоже. Это было не сострадание и не самоотречение. Во мне поднялось нечто более глубокое и более беспощадное, потому что он не сделал мой выбор насилием. Он не превратил мои чувства в цепь, не назвал жертву обязанностью, не схватил меня за руку в тот момент, когда имел бы на это тысячу правдоподобных причин. Он отпустил меня ещё прежде, чем я решила, останусь ли.

И именно поэтому уйти стало почти невозможно.

Я снова посмотрела на разлом. Там был мой мир. Я видела его с такой ясностью, что у меня потемнело в глазах. Дождь скользил по чёрному стеклу автобусной остановки. По дороге шли люди, не знающие ни о замке, ни о прорыве, ни о том, что где-то между мирами женщина стоит перед последним выбором. Если бы я шагнула сейчас, всё это осталось бы позади: кровь, магия, тревога, древний род, боль, ответственность, невозможная любовь. Я вернулась бы туда, где всё понятно, где законы мира не зависят от дыхания камня и пульса Сердца.

Но потом я перевела взгляд на внутренний двор. Там на холодных плитах перевязывали раненого мальчишку-стража. Служанка прижимала к себе двоих детей. Хранители, задыхаясь от истощения, пытались чертить новые печати, хотя пальцы у них дрожали от перенапряжения. И среди всего этого стоял Райнар — смертельно уставший, уже почти на пределе силы, и всё же не просящий, не требующий, не заставляющий.

Тогда я поняла очень простую и очень страшную вещь. Если я уйду, то, возможно, выживу и научусь жить дальше. Но я больше никогда не смогу по-настоящему уважать себя. И дело было не в том, что я обязана стать спасительницей этого мира, и не в том, что чужая беда каким-то чудом оказалась важнее моего дома. Дело было в другом. Выбор, сделанный в полной свободе, без принуждения и без оправданий, всегда обнажает самую суть человека.

Я подняла на него глаза и, чувствуя, как в горле стоит боль, спросила, что нужно делать.