Страница 64 из 82
Глава 40
Прорыв начался на закате, в тот хрупкий час, когда дневной свет уже теряет свою уверенность, но вечерняя тьма ещё не вступила в полную власть. С самого утра замок жил в глухом, лихорадочном напряжении, похожем на состояние человека, который заранее чувствует приближение болезни и, несмотря на это, продолжает упрямо держаться за видимость порядка. Во дворе сменялись караулы, по коридорам без конца сновали хранители, в нижние залы приносили древние печати, которые не распечатывали, как говорили, со времён деда Райнара, а совет заседал почти без перерыва. Даже слуги, обычно способные шептаться о чём угодно и где угодно, на этот раз разговаривали вполголоса, словно боялись потревожить нечто, уже пробудившееся под камнем.
Я ощущала это весь день почти физически. Грань не просто отзывалась на меня тревожным шёпотом, как прежде; теперь она дрожала, как дрожит плохо зажившая рана под рукой неосторожного врача, когда кто-то вновь и вновь касается её изнутри. Временами у меня вдруг темнело в глазах, и тогда реальность вокруг расплывалась, уступая место иной картине. Поверх суровых замковых стен на миг проступали полосы света на мокром асфальте, огни машин, отражённые в лужах, стеклянные витрины, серое вечернее небо моего мира. Всё это возникало так близко, так болезненно ощутимо, что у меня сбивалось дыхание. Я понимала, что проход открывается. Он ещё не разверзся полностью, но уже искал меня, тянулся ко мне, становился всё яснее с каждым часом.
К вечеру воздух в замке сделался тяжёлым, почти металлическим. Факелы горели неровно, то вспыхивая слишком ярко, то почти угасая, а по коридорам полз холод, не имевший ничего общего с осенней прохладой и не отступавший даже перед раскалёнными каминами. Когда Сердце дома ударило в первый раз, это почувствовали все. Второй удар отозвался в стенах глубокой дрожью. На третьем по северной стене большой залы пошла трещина, и кто-то вскрикнул прежде, чем успел осознать, что происходит. В следующее мгновение мир словно разорвался изнутри.
Свет хлынул не сверху и не снизу, а отовсюду сразу. Он рванулся сквозь камень, по плитам пола и по колоннам, превращаясь в тонкие серебряные жилы, похожие на раскалённые швы. Пол под ногами дёрнулся, словно огромный зверь, которому нанесли смертельный удар, и из глубины замка поднялся звук, от которого у меня сжались внутренности. В этом звуке было всё сразу: рёв, стон, надсадный крик самого пространства, которое больше не могло удерживать собственную форму.
Кто-то из хранителей крикнул, что началось, но это предупреждение уже ничего не меняло. Пространство вокруг почти мгновенно наполнилось хаосом. Люди бросились к выходам, над головой посыпалась пыль, одна из высоких арок вспыхнула ослепительно белым и разлетелась каменным дождём. Магия, прежде удерживаемая печатями, древней волей рода и силой тех, кто стоял на страже замка, теперь вырвалась на свободу, как вода, прорвавшая плотину. Она мчалась по залам, не разбирая дороги, рвала защиту, билась о стены, искривляла воздух.
Именно тогда я увидела, как у самой дальней стены пространство дрогнуло и отступило. За ним проступило небо. Не здешнее, не тяжёлое и низкое, а другое, до боли знакомое. На какое-то страшное, невозможное мгновение я увидела кусок вечернего города: мокрую дорогу, отражённые в лужах огни, красный свет светофора, тёмную ветку дерева, качающуюся под ветром. Всё это было так близко, что мне показалось, будто стоит сделать шаг — и я коснусь рукой холодного стекла витрины, а не каменной колонны.
Меня качнуло, и сердце болезненно сжалось. Передо мной открылся дом, настоящий, живой, реальный, уже не в воспоминании и не в надежде, а на расстоянии одного шага.
Сквозь грохот, крики и треск ломающегося камня ко мне прорвался голос Райнара. Он звал меня, и даже в этом аду я безошибочно различила его интонацию. Он двигался ко мне через рушащийся зал с той сосредоточенной стремительностью, которая была в нём особенно страшна и особенно надёжна одновременно. По пути он успел оттолкнуть с линии падающего свода одного из младших хранителей, подхватить ребёнка у перепуганной служанки и передать его стражу, не теряя при этом ни ясности взгляда, ни способности отдавать приказания.
Когда он оказался рядом, я увидела, что магия уже выходит у него из-под контроля. По его руке, от запястья до пальцев, бежало голубовато-белое свечение, слишком яркое и слишком рваное, чтобы быть безопасным. Родовая сила отзывалась на Сердце, на разлом, на меня, и я понимала, с каким трудом он удерживает её в границах собственной воли.
Он крикнул, чтобы я шла к центральному кругу, но один из хранителей, пробираясь к нам через обрушившиеся балки, почти в отчаянии ответил, что уже поздно, потому что нижний зал открыт. Это слово прозвучало так, будто означало не просто доступ в ещё одну часть замка, а саму обречённость. В ту же секунду пол снова содрогнулся.