Акушерка для наследников дракона. Я тебе не истинная!

Глава 42

Райнар замер только на одно мгновение, и я увидела, как это мгновение перевернуло что-то и в нём. Потом он быстро объяснил, что разлом уже принял меня как точку перехода, а Сердце — нас как связку, и если мы правильно проведём силу, то, возможно, удастся не дать Грани развернуться дальше и стянуть шов обратно. Я почти с горькой иронией заметила, что слово «возможно» не слишком обнадёживает, но он ответил, что лгать уже слишком поздно, и от этой краткой, почти нелепой честности мне вдруг стало легче.

Тарвен по нашим лицам понял, что решение принято, и сразу бросился к ближайшему кругу печатей. Хранители заняли места, кто-то начал чертить вторичную спираль прямо на камне, кто-то поднял защиту над теми, кого успели вывести из замка. Небо над нами продолжало рваться всё шире.

Райнар предупредил, что, когда мы начнём, я снова увижу путь домой, и, возможно, ещё яснее, чем теперь. Я ответила, что понимаю, и он кивнул, не пытаясь смягчить правду.

Потом он взял меня за руку.

Мир взорвался светом.

Связь между нами вспыхнула так резко, будто всё это время уже существовала в полной мере и лишь ждала, когда мы оба перестанем лгать самим себе. Сила хлынула по коже, в кровь, в дыхание, и мне показалось, будто моё тело одновременно проходит сквозь огонь и лёд. Я слышала всё сразу: крик Грани, биение Сердца, треск рушащейся магии, зов моего мира за разломом и Райнара — не голосом, а самой его сущностью. В этом ощущении было самое важное: он по-прежнему не держал меня силой, не подчинял себе, а просто стоял рядом.

Когда первый поток прошёл сквозь меня, я закричала. Это было похоже на боль от молнии, пущенной прямо в сердце, но страшнее всего оказалось не само страдание, а то, как ясно перед глазами вспыхивали две жизни сразу. Мой город. Этот замок. Мой прежний дом. Каменные башни. Запах дождя на асфальте. Запах дыма, пыли и крови здесь.

Я понимала, что могу отпустить его руку в любой миг. Могу сделать шаг в свет, и никто не назовёт меня предательницей в лицо, потому что сам человек, которого я любила, уже признал моё право уйти. Но именно поэтому это перестало быть бегством к свободе. Это стало бы отказом от тех, кого я сама выбрала не оставлять.

Сквозь ревущий поток я услышала, как Райнар зовёт меня и просит смотреть на него. Я подняла голову и увидела, что он стоит в центре круга почти на последнем усилии. По виску у него текла кровь, кожа горела полосами света, но взгляд оставался ясным. Я вцепилась в этот взгляд, как в единственную неподвижную точку мира, расползавшегося вокруг в сияющие клочья.

Печати под ногами вспыхивали одна за другой. Сила, ещё недавно рвавшаяся в стороны, теперь постепенно начинала подчиняться кругу. Разлом над замком дрогнул, и из него хлынул последний, отчаянный, мучительно ясный поток образов с той стороны — улицы, огни, дождь, обычная жизнь, которая когда-то была моей. Я увидела всё это с такой пронзительной остротой, что у меня подогнулись колени.

И в этот миг Райнар, словно почувствовав моё колебание, сказал тихо, почти неслышно в этом аду, что если я захочу уйти даже сейчас, он всё равно не обвинит меня.

Эти слова стали последней чертой.

До самого конца он оставлял мне свободу. Не отбирал у меня право выбора даже тогда, когда от него зависела судьба замка, людей и, быть может, целого мира. И в эту секунду я поняла с окончательной, беспощадной ясностью, что невозможно построить дом там, где тебе пришлось бы однажды отвернуться от самой себя.

Я не разжала его руку. Напротив, я сжала её крепче и направила силу не в разлом, а в шов, в Сердце, в этот мир.

Свет ударил так ярко, что мне показалось, будто небо раскололось окончательно. Все звуки исчезли, и остался только один — глубокий, тяжёлый стук, с которым Грань начала сходиться обратно. Это происходило медленно, мучительно, с сопротивлением, словно сама ткань мира не желала подчиняться, и всё же шов смыкался. Я видела, как исчезают образы моего мира: сначала поблекли уличные огни, потом растаяли линии домов, потом осталась одна только дрожащая полоса дождя — и тоже ушла.

Слёзы текли у меня по щекам, но я уже не пыталась их остановить. Проход закрывался, и я сама отпускала его.

Последний удар света прошёл через круг, печати вспыхнули ослепительно белым, и разлом схлопнулся. Небо над замком снова стало просто небом.

Я не помню самого падения. Помню только, что камень подо мной оказался неожиданно холодным и что после рева магии тишина зазвенела в ушах почти нестерпимо. Где-то вокруг кричали, звали лекарей, помогали раненым, плакали уже от облегчения. Но всё это было далеко.

Близко был только Райнар.

Он опустился рядом со мной почти одновременно, тоже тяжело, будто держался последние мгновения исключительно силой воли. Свет под его кожей медленно угасал, и он смотрел на меня с такой напряжённой, почти неверящей тишиной, словно до конца не был уверен, что я действительно всё ещё здесь.

Сквозь слёзы и усталость я попыталась улыбнуться и хрипло спросила, спасён ли мир, потому что иначе было бы очень обидно переносить всё это напрасно. Он закрыл глаза на секунду, почти смеясь от изнеможения, и ответил, что пока — да. От этого простого «пока» мне почему-то стало легче, чем от любой торжественной клятвы.

Потом он осторожно коснулся моего лица так бережно, будто я могла рассыпаться от слишком резкого движения, и сказал, что я осталась.

Я смотрела на него и чувствовала, как в груди смешиваются утрата и странное, тяжёлое облегчение. И тогда я ответила, что осталась именно потому, что он не попытался меня удержать.

Он понял сразу. Я увидела это по его глазам. Понял, что если бы он принуждал меня, я, возможно, ушла бы хотя бы из одной только ярости. Если бы давил, я восприняла бы это как клетку. Если бы требовал, я увидела бы в этом насилие, даже если оно было бы оправдано бедствием. Но он дал мне свободу, и потому мой выбор впервые стал по-настоящему моим.

Во дворе уже поднимались люди, помогая друг другу, туша остатки огня, разбирая обрушившиеся камни и ещё не до конца веря, что всё закончилось. Замок был изранен, магия истощена, а впереди нас ждали новые тревоги, споры, поиски виноватых и новая борьба. Но он стоял. И я стояла, или, во всяком случае, ещё оставалась в этом мире вместе с ним.