Страница 47 из 82
Глава 33
Она догнала его прежде, чем он успел дойти до поворота галереи.
Коридор тонул в полутьме: редкие лампы у стен, синеватый лунный свет в высоких окнах, тишина спящего дома. Райнар уже почти скрылся за аркой, когда я, не успев передумать, окликнула его:
— Подожди!
Он остановился сразу, но обернулся не резко — медленно, будто заранее опасался того, что увидит в моём лице. Или того, что сам там покажет.
— Вера…
Я не дала ему договорить. Подошла быстро, почти сердито — на него, на себя, на этот бесконечный страх, который всё время заставлял меня отступать, — и, встав вплотную, сама потянулась к нему.
Поцелуй вышел совсем не таким, как первый.
Не спор, не вспышка, не попытка перекричать друг друга через прикосновение. Этот был осознанным. Моим.
Я прижала ладони к его груди, чувствуя под пальцами тепло ткани, силу его дыхания, и поцеловала снова — глубже, увереннее, будто наконец перестала спрашивать у самой себя разрешения. На короткое мгновение он замер, и в этой короткой неподвижности было столько сдержанной силы, что у меня подогнулись колени. А потом его руки осторожно, почти недоверчиво легли мне на талию.
— Ты уверена? — спросил он у самых губ. Голос был низким, сбитым.
Я кивнула, едва переведя дыхание.
— На этот раз — да.
И сама снова его поцеловала.
Он ответил уже без остатка. Притянул меня ближе — не грубо, а так, словно всё ещё держал в уме мою возможность передумать, — и я почувствовала, как окончательно исчезает та натянутая, мучительная граница между нами. Я обвила его шею руками, прижалась всем телом, и в этом движении было больше правды, чем во всех наших разговорах.
— Ты дрожишь, — тихо сказал он, касаясь губами моего виска, щеки, уголка рта.
— Ты тоже, — выдохнула я.
Это вызвало у него короткую, почти неверящую усмешку — и от неё сердце у меня сжалось ещё сильнее.
Он провёл большим пальцем по моей скуле, задержался, будто в последний раз спрашивая без слов. Я повернула голову и поцеловала его ладонь.
Этого оказалось достаточно.
Комната рядом пустовала — маленькая гостевая, тёмная, с узким окном и неостывшим ещё воздухом дня, запертым в шторах и дереве. Райнар открыл дверь, пропуская меня первой, и даже в этом коротком движении было что‑то невыносимо бережное. Как будто он не брал, а принимал дар, которому до конца не верил.
Дверь закрылась за нами мягко.
Несколько мгновений мы просто стояли в темноте, слыша только дыхание друг друга. Потом он зажёг одну свечу на столике — слабый золотой свет качнулся по стенам, по резному изголовью, по его лицу. И от этого света всё стало ещё реальнее.
Я вдруг смутилась так остро, почти по‑девичьи, что самой стало смешно и страшно. Будто только теперь поняла, что именно делаю. Что это не вспышка в коридоре. Не случайность. Не ошибка, которую можно списать на спор.
Райнар, видимо, увидел всё это у меня в глазах, потому что не двинулся сразу.
— Если хочешь, мы остановимся, — сказал он тихо. — В любой момент. Просто скажи.
Это простое «просто скажи» ударило сильнее, чем если бы он стал уверять, что всё будет хорошо. Потому что в нём было главное: он действительно оставлял мне выбор.
Я подошла к нему сама и, не отводя взгляда, расстегнула у него ворот рубахи. Пальцы дрожали, но уже не от страха, а от той странной смеси волнения и предвкушения, от которой кружится голова.
— Я не хочу останавливаться… — прошептала я.
Он прикрыл глаза на миг — как человек, который слишком долго ждал разрешения на то, чего хотел всем существом.
Потом поцеловал меня снова. Медленнее. Иначе.
Теперь в его прикосновениях не было ни спора, ни спешки — только внимательность, от которой мне становилось всё труднее дышать. Словно он изучал каждую мою реакцию, каждый выдох, каждую дрожь под ладонями и всё время прислушивался: так ли, не больно ли, не страшно ли, не слишком ли быстро. Он целовал меня так, будто хотел убедить не словами, а телом: я здесь, я не тороплю, я слышу тебя.
И я действительно чувствовала: слышит.
Когда он помог мне снять рубашку, то сделал это медленно, не сводя с меня взгляда, и в этом взгляде не было хищности — только почти болезненная нежность и что‑то ещё, от чего внутри разливалось тепло: восхищение. Как будто я была для него не добычей, не случайной женщиной в тёмной комнате, а чем‑то драгоценным и живым, к чему он прикасается впервые.
От этого у меня защипало в глазах.
— Эй, — шепнул он, сразу заметив. — Что?
Я покачала головой и сама потянулась к нему.
— Ничего. Просто… не останавливайся.
Он улыбнулся — тихо, почти печально, словно понимал больше, чем я сказала.
Дальше всё распалось на чувства.
На тепло его ладоней. На то, как он снова и снова давал мне время привыкнуть к каждому новому прикосновению. На то, как спрашивал шёпотом, хорошо ли мне, и ждал не формального ответа, а настоящего. На то, как я сначала сжимала пальцами его плечи, чтобы не потеряться в этой близости, а потом уже сама тянулась навстречу, всё меньше боясь и всё больше доверяя.
Меня поразило именно это — доверие.
Не страсть даже, хотя её было столько, что от одного его взгляда меня бросало в жар. Не новизна. А то, насколько спокойно и правильно мне было рядом с ним в этой уязвимости. Будто моё тело, обычно настороженное, готовое в любой момент замкнуться, вдруг узнало что‑то давно искомое и перестало защищаться.
Райнар был внимателен до мелочей. Он замечал каждый мой вздох, каждое напряжение, каждый миг неуверенности — и не давил, не требовал, не брал. Только вёл, поддерживал, спрашивал и ждал. И именно от этой терпеливой заботы удовольствие становилось острее, глубже, почти невыносимо прекрасным. Я не думала, что можно чувствовать себя настолько желанной — и настолько в безопасности одновременно.
Когда я выгнулась к нему сама, захлёбываясь именем, он замер лишь на долю мгновения, будто ещё раз проверяя, что это действительно моё желание, а потом поцеловал меня в висок так бережно, что у меня внутри всё окончательно оборвалось.
Никогда прежде мне не было так хорошо с кем‑то.
Не просто телом — хотя и телом тоже, до дрожи, до сладкой слабости, до невозможности связно мыслить. А всем существом. Словно во мне впервые не пытались что‑то взять или доказать через близость, а, наоборот, раскрывали бережно, слой за слоем, пока я сама не потянулась навстречу без остатка.