Страница 76 из 108
Но Ён вывернул руку из захвата. Стоять в стороне было мучительно, но уходить – невозможно. Перед ним разворачивалась сцена, которую Создатель, должно быть, называл «морально сложной», а простые смертные – «бойней». Со стороны японцев и прояпонских корейцев не было ни одного пострадавшего, и лишь только борцы за независимость своими телами выстилали новую дорожку, по которой с превосходством уже шествовали японцы.
— Ён, надо уходить, – настойчиво повторил Джун.
Обеспокоенный взгляд чёрных глаз тревожно вглядывался в Ёна, рука протянута, ладонь открыта.
«Бери меня за руку, побежали», – говорил весь его вид.
Это, пожалуй, и раздражало больше всего. Ён редко давал волю своему раздражению, но сейчас захотелось плюнуть Джуну в лицо. Чем Ён отличался от этих корейцев, что лежали теперь у них под ногами? Какие бы красивые слова Создатель ни сказал, правда была в том, что ничем он не отличался. Его конец в том времени – лишь пазл в мозаике Вселенной. Для Джуна смерть Ёна ничего не значила, ведь в итоге он был жив.
И тогда, и сейчас за ниточки дёргал Создатель. Всё происходящее было его рук делом. Его спектаклем. Очередным великим планом.
Не японцы убивали. Убивал Создатель. Тот, кто сидел где-то за кулисами, попивая чай и внося коррективы в сценарий красной ручкой.
Пожалуй, пора было Создателю понять, что действительно не всё идёт по его плану. Что даже такие глупые, наивные и бесполезные марионетки, как Ён, могут сопротивляться.
Ён уйдёт из этого мира: достаточно было подставиться под какую-нибудь пулю. Ударив по руке Джуна, Ён бросился в толпу активистов.
Ён хотел прикрыть собой какую-то девушку, что попалась ему на глаза, но чья-то дубинка пришлась по затылку, отключая его из этой реальности.
Правда, оказалось, что отключение произошло не полностью. Ён проснулся от тупой боли. Во рту – грязный кляп, руки и ноги связаны. Он находился в подвальном помещении, даже бункерном. Низкие кирпичные своды, почти полная темнота, только масляная лампа горела в другом конце помещения. Рядом с Ёном лежали тощие стога сена. Крестьяне прятали, чтобы их животные пережили зиму? По полу тянул ледяной сквозняк.
[<Благой Вестник> беспокоится]
[<Его Темнейшество> впечатлён, как странно всегда оборачиваются планы Ёна]
[<Учитель> жалуется на нездоровье]
[<Бессмертные> уточняют, не слишком ли долго отсутствует <Дух Чайника>]
Во мраке раздался скрип, а потом шуршание.
— Офовободитэе мэя, – промычал Ён, теребя руками в колючих верёвках.
[<Просветлённый> сообщает, что в этой реальности <Разработчики> чувствуют себя странно, словно находятся в вакууме]
Из темноты вынырнула девочка лет десяти. Её руки были в надутых мозолях, а сама она пережёвывала сено. Рассмотрев Ёна, она выбежала за монолитную дверь, с набитым ртом пытаясь выкрикнуть:
— Пленник проснулся!
* * *
Джун привычным движением провернул ключ и вытянул ящик в столе в своём кабинете. На него призывно смотрела толстая кожаная тетрадь. Первая страница была пуста, а на следующей уже значились кривые корейские буквы. Джун нежно погладил надпись большим пальцем. Этот дневник он начал вести ещё в раннем детстве, и первая надпись гласила:
«Привет, Ён. Я научился писать. А ещё, представляешь, я снова стал ребёнком. Теперь по-настоящему. А ты скоро появишься?»
Вирус Хёнджу обманул все ожидания Джуна. Для него и в этом мире дни складывались в месяцы, а те в годы. Джун повторял путь взросления обычного человека, родившись в семье амбициозного аристократа.
«Мой отец в этом мире многим напоминает твоего отца в Пэкче. Я редко его вижу, но знаю из слов матери, что он ввязался в политику. Отец говорит, что я очень послушный ребёнок и он мной гордится. Мать часто либо болеет, либо делает вид, что болеет. Это раздражает отца. Он говорит, что чувства – это слабость, которая затмевает разум. Человек должен уметь управлять собой. Интересно, ты сейчас уже где-то в этом мире? Что бы ты сказал на это?»
Будучи ребёнком, Джун особенно тосковал по Ёну. На удивление, молодой парнишка умел обходиться с детьми лучше взрослых. Порой Джун пытался вообразить, что на месте родителей и воспитателей предложил бы Ён, но у него не получалось. Для этого нужен был настоящий Ён. Однако отправиться искать его Джун смог только в шесть лет, когда немного повзрослел и окреп. Регулярно он сбегал и бродил по улицам, неизбежно получая за это наказание. Но ни наказания, ни увещевания родителей не могли повлиять на «привычку Джуна бродяжничать».
«Мама снова устроила истерику, сказала мне прекращать искать воображаемого друга на улицах. Она права, ведь ты и есть воображаемый друг. Наше общение началось со лжи. Но, знаешь, впервые я чувствую, что не хочу принимать фальшивую близость за настоящую. Прости, если испортил тебе представление о дружбе, но вернись мы назад, я всё равно поступил бы так же. Потому что, кажется, только так я могу выполнить то, чего ты хочешь.. Теперь, когда у меня есть с чем сравнивать, Ён, спасибо, что разрешил мне побыть обычным ребёнком. Я и не думал, что мне это было так нужно».
Всё детство Джуну его страна напоминала кусок мяса, который пытались оттяпать несколько хищников сразу. Будучи маленьким и беспомощным человеком, он просто наблюдал, как всё рушилось день за днём, год за годом.
«Привет, Ён. Пока никто не видит, я снова пишу на корейском. Родители требуют, чтобы я пользовался только японским и английским. Но я постоянно путаю слова. Разве не забавно, что Создатель оказался таким глупым человеком? Отец говорит, что я не буду ходить в корейскую школу, потому что тут ничему не научат. Мы поедем за границу».
Глава семейства Ли был японским коллаборационистом, помогавшим убить королеву Мин и сломить короля Кочжона, поэтому семья Джуна была вынуждена бежать в Японию. Большую часть детства он провёл на чужбине с английской гувернанткой и с Сугимото Тадао, сыном японского генерала Сугимото Макото. Вместе они учились, вместе путешествовали, даже успели пожить в Англии и США. Но друзьями их назвать было нельзя. Джун продолжал плыть по течению, которое предлагала человеческая жизнь.