Жена офицера. Я тебя верну

- 27 -

Поджимаю губы и молчу.

– Все эти годы, – продолжает Гордей, – я реально жил с мыслью, что у нас с тобой ребёнка нет. Что ты его… – он чуть морщится, будто это слово физически неприятно, – убрала.

Он произносит «убрала» вместо «сделала аборт», но смысл и так предельно ясен.

– И да, – продолжает он, – я считал, что все эти годы ты живёшь с другим мужиком. Нормально так живёшь. Счастлива без меня. Поэтому я не видел смысла лезть в твою жизнь и уж тем более что-то там пытаться доказывать.

Он смотрит в сторону, на Лёвкин рисунок на холодильнике

– А сегодня я прихожу в сад, – снова переводит взгляд на меня, – и узнаю, что всё это время у меня был сын. И он рос без отца. Как такового.

В комнате сгущается тишина. Гордей делает паузу.

– Я знаю, что ты скажешь, – продолжает уже чуть мягче. – Что у него была мама, друзья, воспитатели. Что ты делала всё, что могла.

Он кивает, не споря, и от этого внутри все напрягается. Слишком уж спокойно признаёт очевидное.

– Верю, – говорит. – Верю, что делала. Хотя, учитывая мои финансовые возможности и то, как в итоге жили вы… – Гордей едва заметно качает головой, – ты просто лишила парня отца и нормального детства.

Словосочетание «нормальное детство» задевает.

В его глазах что-то на секунду смягчается, как тень сожаления, но тут же быстро улетучивается:

– Факт остаётся фактом, – подытоживает Гордей. – Мой сын рос без меня, потому что ты решила, что так правильно. Потому что тебе было больно. Потому что я в твоей голове уже был окончательно списан.

Ком в горле распухает так, что говорить почти невозможно. Но и молчать больше нет сил.

– Ты тоже ничего не сделал, – выдавливаю хрипло. – Ты тоже выбрал версию, которая тебе удобнее. Что я сделала аборт и ушла к другому.

Он коротко усмехается:

– Да. Мы оба выбрали то, что было легче выдержать.

Пальцы у него вдруг разжимаются, он переплетает их заново, как будто ищет, куда деть руки.

– Только разница, – продолжает он уже тише, без напора, – в том, что я все эти годы жил с ощущением, что ребёнка нет вообще. Что я просрал шанс быть отцом ещё до старта.

Гордей чуть наклоняется вперёд, взгляд становится колючим:

– А ты все эти годы жила с живым пацаном, – произносит медленно. – Который рос. Который спрашивал про папу. Который болел, шёл в сад, радовался, падал, разбивал коленки…

Глаза на мгновение скользят к двери, за которой спит Лёва, и возвращаются ко мне:

– И ты не увидела во мне даже того человека, которому можно хотя бы сообщить о его существовании, – заканчивает он глухо. – Не как отцу. Не как мужу, с которым прожила ни один год. А просто как… второму родителю.

– Как и ты, – выдавливаю из себя, – не поспешил поговорить со мной. Не стал делиться тем, что происходит. Ни про Нику, ни про Егора, ни про этот долбаный роддом. Или только тебе можно принимать самостоятельные решения, а остальным нет?

Губы дрожат, но говорю, к моему удивлению, ровно.

– Ты не святой, – шепчу твёрдо. – Ты тоже…

– Я и не претендую на это звание, – жёстко обрывает Гордей, не давая мне договорить. – Я не святой, Варя, – повторяет уже тише. – И не собираюсь вычёркивать из этой истории свою вину.

Проводит устало ладонью по лицу.

– Я накосячил много где, – произносит сухо. – Начиная с того, как я тебя тогда задавил своими страхами, вместо того чтобы поддержать, и заканчивая тем, как скрыл от тебя Нику и Аню.

Он отводит взгляд в сторону, на секунду будто проваливается куда-то в свои мысли, и уже совсем другим, глухим голосом добавляет:

– Я свою часть ответственности понимаю.

Пауза.

– Но, – он снова поднимает глаза на меня, возвращаясь в привычно жёсткий тон, – ребёнка без отца ты сделала уже сама. Осознанно.

От этих слов хочется заорать, оправдаться, доказать, что я не “злая ведьма, отобравшая ребёнка”.

Сказать: «Ты тогда сам всё испортил, ты сам меня туда подтолкнул».

Горло сводит, но вместо крика я только сильнее сжимаю пальцы. Ногти впиваются в ладони так, что, кажется, вот-вот прорежут кожу.

– И да, – заканчивает Гордей, опуская голос, – я всё равно считаю, что это эгоизм. Не твой целиком – наш общий. Мой, потому что я не дошёл до конца, не добил до правды. Твой, потому что ты решила, что имеешь право закрыть этому пацану доступ ко мне раз и навсегда.

У меня внутри всё одновременно вскипает и обрушивается.

«Имеешь право» – да, я так и думала. Что имею. Что раз он не захотел этого ребёнка тогда, значит дальше уже моя территория, мой выбор, моя ответственность.

И только сейчас в полной тишине кухни до конца формулируется страшная мысль, что всё это время, пока я защищала себя и Лёву от боли, я заодно вычёркивала из его жизни ещё одного взрослого, который должен был быть рядом. Пусть плохого, пусть неидеального, пусть сложного, но отца.

– Теперь, – он медленно выдыхает, поднимает на меня глаза, – когда я знаю о нём, вариантов сделать вид, что ничего не было у нас больше нет.

Голос снова становится тем самым. Сухим, собранным, командирским.

– Ни у тебя, ни у меня. Поэтому с этого дня воспитывать его мы будем вместе.

Часть меня тут же вскакивает на дыбы: «Опять он решает за двоих, опять диктует, как будет. “Будем вместе”… С чего ты взял, что я согласна? Ничего он не будет со мной вместе воспитывать. Сейчас поорёт, поиграет в совесть и исчезнет обратно в свою благополучную жизнь. Ты и так вытянула, вытянете и дальше»

Другая, более тихая, но честная, шепчет: «А с чего ты взяла, что имеешь право оставить всё как было? После того, как он вошёл в эту дверь и увидел Лёву? А если… попробовать? Ради сына, который сегодня впервые в жизни сказал “у меня папа офицер” и сиял так, будто ему вселенную подарили»

Я почти готова кивнуть. Почти готова сказать: «Хорошо. Давай попробуем. Ради Лёвы. Давай хотя бы попробуем не убивать друг другу остатки нервов, а найти какой-то формат. Не семью, не вторую попытку, но… команду. Родительскую.»

Губы уже чуть размыкаются.

И в этот момент у Гордея в кармане вибрирует телефон.

Коротко, настойчиво.

Он достает его и смотрит на меня, потом на экран.

Брови чуть-чуть сдвигаются. Секунда. Другая. Третья.

У него еще есть выбор. Сбросить, выключить звук, бросить короткое: «перезвоню позже».

Удивительно, как много может уместиться в этих трёх секундах.

Но Гордей всё-таки скользит пальцем по экрану.

Вызов принят.

– Да, – сухо бросает, чуть отворачиваясь.