Страница 43 из 84
– Я правда думал: чем меньше ты об этом знаешь, тем тебе… спокойнее. Вот есть наши клятвы, наш дом, твои таблетки, твои врачи – это одно. Я тебе не изменял. А всё, что связано со службой, с Егором, с Никой – другое. Отдельный фронт. И раз я туда полез, то и отвечать там должен я. Зачем, по моему тогдашнему мозгу, впутывать в это тебя? Тем более когда ты сама ходишь по краю, – отмечает жёстко, – и не видишь уже ничего, кроме своей беременности.
Больно, потому что в его словах есть своя правда: я действительно жила тогда в узком туннеле «я и ребёнок», а всё остальное расплывалось по краям.
Он проводит ладонью по лицу, будто стирает лишние эмоции.
– Я уже тогда понимал, что всё это – через одно место, – выдыхает. – И да, – поднимает на меня глаза, – я врал. Про «службу», про то, что задерживаюсь, про дни, которые проводил у Ники. Потому что пытался закрыть сразу две дыры, а рук две, а не восемь.
Говорит сухо, без красивых слов.
– С одной стороны – ты. Беременная. С сердцем, которое любую нагрузку переносит, как марш-бросок по минному полю. – Он кивает на меня. – Ты лежишь по больницам, и я реально не знаю, выкарабкаешься ты или нет. Не как драматичный герой, а по факту. Врачи по десять раз на дню говорят: «уберите беременность, иначе потеряете жену». Я это слышал, Варя. Не один раз. Не из твоих уст, а из их.
Я машинально сжимаю пальцы в замок, ногти впиваются в кожу. Я помню, как они это говорили мне. Но никогда не думала, как это звучало для него.
– С другой стороны – Ника. Одна, с чужим для меня ребёнком, из нормальной жизни у неё только этот свёрток на руках. Родители пьющие, никакой опоры, никакой системы. Пацан, который за неё отвечать должен, числится пропавшим без вести. – Он на секунду зажмуривается. – Честно? Я тогда был уверен, что Егор уже где-то под камнями лежит. И выходит, что у его ребёнка, кроме неё и меня больше никого.
Гордей откидывается на спинку стула, стул тихо поскрипывает, будто поддакивает.
– Я пытался разрулить это по-мужски, – произносит без гордости. – В своей голове это выглядело красиво: здесь я тебя спасаю, там подстраховываю ребёнка Егора, везде успеваю, всем помогаю, никого не бросаю. Такой, знаешь, универсальный спасатель. А по факту… – он усмехается, но в этом совсем нет смеха, – развалил оба фронта. Тебя потерял. Пацану отца не дал. Нику не вытащил так, как мог бы. И сам себе наврал, что «так правильно».
Я молчу. Он продолжает, не давая мне вклиниться:
– Ты говоришь, что я «ни разу не сказал, что хочу ребёнка», – произносит Гордей ровно. – Возможно, так и было. Я говорил другое: что хочу, чтобы ты была жива.
Он делает паузу, взгляд цепляется за моё лицо, будто проверяет, дошло или нет.
– Потому что, Варя, – продолжает чуть глуше, – я видел, как люди умирают. Не в кино. В реальности. Видел, как человек ещё минуту назад разговаривал, матерился, шутил, а потом ты просто смотришь на него и там никого нет. И когда тебе после всего этого врач спокойно, почти буднично говорит: «есть шанс сохранить жену – вот он, аборт», – я цепляюсь за эти слова, как за единственную точку опоры.
Гордей подаётся вперёд, локти упираются в стол, пальцы снова сцепляются.
– Да, мне было проще в тот момент потерять кого-то абстрактного, маленького, ещё не родившегося, – говорит он, не смягчая формулировку, – чем тебя живую, сидящую напротив. Это факт. И от этого факта я не открещиваюсь.
Смотрит жёстко, почти вызывающе, словно заранее готов к обвинению:
– И я не отказываюсь от того, что тогда думал именно так. Я правда был уверен: сохранить тебя – значит убрать беременность. По-другому в моей голове не складывалось.
Я поджимаю губы, внутри всё сжимается. Слышать это прямо больно, но, как ни странно, честность в этой фразе ощущается сильнее, чем когда-то его «я не выдержу, если тебя потеряю». Тогда это было как приговор. Сейчас, как признание вины без попытки обелить себя.
– И когда ты ушла, – голос у него становится тише, – я… был уверен, что ты всё-таки сделала аборт.
– В смысле? – вырывается глухо.
Гордей скрещивает руки на груди, корпус будто чуть каменеет. Возвращается привычная офицерская собранность, но в глазах уже не только злость.
– В прямом, – отвечает жёстко. – Ты оставила записку, где прямо об этом написала, исчезла, телефон выкинула, адреса сменила. Я первое время землю грыз. Реально. Лез по всем своим каналам. Подключал людей, которыми раньше только по работе пользовался. Никто толком ничего не знал. В итоге я добрался до того дома, где ты жила, – продолжает он, уже без пауз, словно решил наконец выговорить всё до конца. – И дверь мне открыл мужик, – бросает буднично. – В трусах, между прочим. Вот тот самый Серёжа.
Меня окатывает жаром, как кипятком. В горле встаёт ком не только от стыда, но и от того, как легко из одной картинки, «Серёжа в трусах у двери», сложилась его версия моей новой жизни без него и без ребёнка.
Гордей смотрит прямо:
– И да, тогда мне казалось, что ты просто ушла к другому. Со своим решением. Что ты сделала аборт, как обещала врачам, и строишь себе новую жизнь. Без меня, но и без ребёнка.
– Ты реально думал, что я… – голос становится хриплым, – сделала аборт? После всего, что я говорила?
– Да, – без паузы отвечает он. – Я думал, что ты выбрала себя. Пусть и назло мне. Поэтому не видел больше смыла бегать за тобой и пытаться рассказать правду, переубедить. У тебя новая семья. Ты свой выбор сделала.
Он наклоняется чуть вперёд, опираясь локтями о стол.
– И вот здесь, Варя, – говорит ровно, – у меня к тебе тот самый счёт. Эгоизм – не только в том, что ты от меня сына скрыла. Эгоизм – в том, что ты решила всё за троих. За себя, за меня и за него. Сначала я был уверен, что ты решила за нас двоих «аборт и новая жизнь». Теперь выясняется, что ты выбрала «оставить ребёнка, убрать отца».
Я открываю рот, но он поднимает ладонь, зеркально тому, как до этого делала я:
– Подожди. Сейчас моя очередь, помнишь?