Страница 37 из 84
- 24 –
* Варя *
Я режу картошку так, что нож пару раз чуть не срывается мне на пальцы.
Лезвие стучит по разделочной доске, ломтики летят в разные стороны. На плите сопит кастрюля с водой, в микроволновке гудит котлета.
Готовлю нам с Лёвкой ужин и изо всех сил пытаюсь ни о чём не думать.
Выходит отвратительно.
Раз в две минуты, как заведённая, иду к окну.
Во дворе темно. Фонарь под окнами моргает. Снег на машинах соседей, редкие прохожие.
Гордея нет.
Вроде бы можно выдохнуть. Но не выдыхается.
Опять он диктует правила.
Опять: «я отвезу и вернусь».
Опять все должны под него подстраиваться, как когда-то давно.
И да, меня это бесит. Так, что пальцы сводит, а нож хочется воткнуть в разделочную доску до треска.
За эти годы я как-то привыкла, что решения принимаю сама. Плохо, криво, через слёзы и приступы, но сама.
Куда идти, где работать, как лечиться, каких врачей терпеть, а каких посылать, когда ложиться спать, что купить ребёнку, от чего отказаться, чтобы хватило на лекарства.
И вот он появляется и за один день рушит эту хрупкую автономию. Мы поедем, мы поговорим, у нас сын, так больше не будет... Командир, блин!
Кастрюля начинает бурлить сильнее, вырывая меня из мыслей. Убавляю газ, помешиваю.
Из комнаты доносится Лёвин голос. Сын что-то вдохновенно объясняет своей машинке. У него сегодня праздник: у него появился отец. Пусть пока без лица, без конкретики, но сам факт.
Спасибо, Гордей. Удружил.
– Ма-аам! – кричит Лев в нетерпении. – Ну когда уже?
– Сейчас, – отвечаю, сливая воду из кастрюли. – Две минуты, и марш за стол.
Две минуты превращаются, как водится, в пять.
Я снова подхожу к окну.
Ни фар, ни знакомого силуэта, ни стука дверцы. Двор живёт своей обычной жизнью.
Может... Устал, уложил Аню. Там Ника со своими «ой, пробки, зачёты, препод-идиот».
Мало ли дел у человека. Не до меня.
Глупая надежда поднимает голову: вдруг передумал?
Вдруг всё-таки не вернётся?
Вдруг это был на эмоциях выплеск, а завтра он остынет и решит, что ему эта головная боль с бывшей и внезапным сыном не нужна?
– Мам, я уже почти умер от голода, – трагически появляется в дверях Лев.
– С таким аппетитом – выживешь, – бурчу, ставя тарелку на стол. – Руки помыл?
– Да, – демонстративно трясёт мокрыми ладошками.
Ужин проходит почти спокойно. Почти.
– Мам? – начинает сын уже на второй ложке.
Я внутренне напрягаюсь. Вот он, итог дня.
– М-м? – делаю вид, что очень занята едой.
– А мой папа… он где сейчас? – осторожно спрашивает сынок. – Ты знаешь?
Раньше я бы легко ушла в дежурное «далеко», «в другом городе», «потом расскажу».
Но сегодня после садика и его встречи с отцом мне становится противно от мысли снова врать.
– Не знаю, – отвечаю ровно. – Но, кажется, скоро узнаем.
Лев это переваривает пару секунд, потом кивает, как взрослый, и переключается обратно на котлету.
После ужина мы моем посуду вдвоём. Он стоит на табуретке, весь в брызгах, с серьёзным видом натирает губкой тарелки.
– Я хорошо мою? – уточняет.
– Идеально, – отвечаю, хотя половину придётся перемыть. – Посудомоечная машина моей мечты.
Он довольно сопит.
Потом ванна. Вода шумит, пена растёт такой высоты, что впору вызывать спасателей. Пол, естественно, в воде. Уточки выстроены по периметру бортик.
– Мам, а папа умеет плавать? – доносится из пенных облаков.
– Да, – отвечаю автоматически, мысленно костеря Гордея, который сейчас, возможно, даже не думает о том, какое цунами он поднял в нашей квартире.
– Тогда хорошо, – удовлетворённо заключает сын. – Я тоже научусь. Я же на него похож… да?
Он произносит это тихо, почти робко. Как будто спрашивает разрешения быть похожим.
И у меня внутри что-то болезненно сводит.
Да. Похож. Глазами, посадкой бровей, упрямством, вот этим прямым взглядом, который он сегодня кинул в коридоре садика. Даже машинки свои он строит так, будто выстраивает колонну по уставу.
Я сглатываю.
– Немного похож, – шепчу тихо и Лева радостно улыбается в ответ.
Укладываю его уже почти без сопротивления. Он зевает во весь рот.
– Мам, – лепечет уже на грани сна. – А когда он придёт… ты меня с ним познакомишь?
– Посмотрим, – шепчу, поглаживая по волосам. – Спи, сынок.
Он ещё что-то бормочет и проваливается в сон. Я сижу рядом, слушаю его ровное дыхание и чувствую, как другая часть меня отчаянно надеется: может, Гордей и правда не придёт.
Может, эта фраза «я вернусь» растворится вместе со снегом на его плечах.
Может, можно будет снова сделать вид, что ничего не случилось.
Хотя… уже не получится.
Поднимаюсь и плетусь в душ. Горячая вода льётся на плечи, стекает по коже, смывает липкий страх, злость, усталость и весь сегодняшний сумасшедший день.
Я закрываю глаза и даю себе одну маленькую минуту просто не думать.
Не думать о его лице в дверях группы.
Не думать о слове «чудовище», которое до сих пор отзывается внутри эхом.
Не думать о том, как Лев сказал «мой папа офицер» и светился так, будто ему подарили не просто информацию, а новый мир.
Минуту получается. Две – уже хуже. На третьей я ловлю себя на том, что прислушиваюсь, не раздался ли за дверью звонок.
Смешно. Иногда я ненавижу своё сердце не только за диагноз, таблетки, очереди к кардиологу, а за способность всегда жить в постоянном режиме тревоги.
Выключаю воду, накидываю пижаму и именно в этот момент раздаётся осторожный стук в дверь.
Нет.
Ну нет.
Серьёзно?
На секунду хочется просто сесть на крышку унитаза и не двигаться.
Как будто, если я не открою, мир по ту сторону двери перемотается обратно и сделает вид, что ничего не было: ни сада, ни Ани, ни фразы «у нас сын».
Сжимаю зубы и торопливо скручиваю волосы мокрым пучком на затылке.
Стук не повторяется, но это даже хуже.
Он там. Ждёт. Спокойно. Абсолютно уверенный, что я открою.
Иду к двери.
Каждый шаг отдаётся в груди.
Хочется развернуться и уйти в другую сторону, обратно в душ, под воду, или в комнату к Лёве, спрятаться под одеяло и сделать вид, что меня нет дома. Но ребёнок спит. И там, за дверью, человек, который теперь знает, что этот ребёнок – его.
Щёлчок замка звучит громче, чем сам стук. Открываю.