Страница 38 из 84
Гордей стоит, упершись одной рукой в косяк. Куртка расстёгнута, под ней тёмный свитер. На воротнике лежат ещё не растаявшие снежинки. Волосы чуть влажные, в беспорядке. Видно, снова попал под снег или прошёлся без шапки от машины до подъезда. Лицо уставшее, жёсткое.
Взгляд из-под бровей. Тяжёлый, цепкий. Такой, от которого становится неуютно физически.
– Заходи, – коротко выдыхаю.
Он переступает порог, закрывает дверь за собой. Движения отточенные, уверенные, как будто это его дом, а не моя территория.
– Лёв спит? – спрашивает без приветствия.
– Да, – киваю. – Только что уснул.
– Хорошо, – бросает Гордей. – Значит, дальше будет так…
Вот тут во мне что-то встаёт дыбом.
Опять.
Опять он раздаёт указания, план, маршрут. «Дальше будет так», «ты сделаешь то», «я решу это».
Опять рисует схему мира, где исходные данные такие: есть он – центр, а вокруг остальные подстраиваются.
Я очень долго молчала.
В браке. После развода. Даже сегодня, в садике, все его обвинения легли поверх молчания, как на уже протоптанную дорожку.
И в какой-то момент внутри поднимается не истерика, не горечь – упрямство.
– Нет, – перебиваю его.
Не знаю, откуда берётся смелость. Голос дрожит, но я продолжаю. И это уже само по себе маленькое чудо.
Поднимаю голову:
– Нет, Гордей. Стоп.
Он приподнимает бровь. На долю миллиметра. Но я слишком хорошо его знаю: это значит, что он удивлён. Не раздражён пока, не зол, а именно удивлён. Будто собака, которой всю жизнь говорили «сидеть», вдруг ответила человеческим голосом: «сам сидеть будешь».
– Я очень долго тебя слушала, – слова сами складываются в предложения. – Сначала в браке. Потом сегодня. Сейчас будет по-другому.
Грудь жжёт, ладони вспотели, сердце тарахтит, но я всё равно продолжаю:
– Сначала говорю я. Пока я не скажу всё, что хотела, дальше мы не продолжим. Если не согласен, то лучше уходи прямо сейчас.
Пауза тянется несколько секунд, но мне кажется – вечность.
Гордей чуть наклоняет голову вбок, разглядывая меня.
Будто проверяет насколько я серьезно настроена, или сейчас сдамся, опущу глаза, привычно начну оправдываться, извиняться, искать компромисс ради спокойствия.
В глазах, поверх усталости и злости, вдруг вспыхивает что-то вроде… интереса.
Как будто он впервые за долгое время видит не удобный фон, а живого человека, который, оказывается, может сказать «нет».
– Ну, давай, – хмыкает. – Выслушаем тебя.
Никакой открытой иронии, но в интонации сквозит: «посмотрим, на сколько тебя хватит».
Проглатываю возмущение. Мне сейчас не нужно выиграть спор. Мне нужно наконец выговориться.
– Тогда пошли на кухню, – говорю тихо.
Он кивает. Скидывает ботинки у порога и идет следом за мной. Заходит на кухню и садится за стол.
Я остаюсь стоять напротив, опираюсь ладонями в спинку стула. Чувствую, как стучит сердце. Но назад дороги нет.
Гордей смотрит прямо, не отводя глаз:
– Ну, Варя. Слушаю.
И я впервые за много лет отчётливо понимаю, что если сейчас промолчу, если снова проглочу, снова побоюсь, дальше меня просто не будет.
Будет только его версия. Его правда. Его «так всё было» и «так всё будет». А я опять превращусь в приложение к чужому сценарию.
Именно поэтому я делаю вдох и начинаю.