Сыграем в игру?

Мне выдали чистый больничный халат и высокие бахилы, медсестра обработала руки и лицо антисептиком. Я все еще не понимала, что происходит, но молчала. И когда мы поднимались по лифту тоже не произнесла ни слова.

Лишь оказавшись на этаже детского отделения, в голову начали приходить варианты того, что Соколов мне хочет показать. Но я не делала поспешных выводов, разглядывая яркие рисунки на стенах. Коридор выглядел, как детский сад, если не обращать внимание на сильный запах медикаментов.

Мы остановились у белой двери, из-под которой доносился звук работающего телевизора. Соколов снова замер, положив пальцы на ручку. Решался. Думал. Еще сомневался — стоит ли впускать меня в свою правду.

А потом он нажал на ручку, толкнул дверь и шагнул в светлое помещение. Сначала я услышала хор детских голосов и почти дружное:

— Дядя Сережа!

Выглянула из-за его спины, и внутри все сжалось до боли. Дети. Бледные, худые малыши и онкология в одной комнате. Они медленно, забирая остатки сил у больного организма, поднимались с пола, шли к Соколову в его распахнутые руки. Он улыбался им. Впервые я увидела на его лице улыбку и поняла — насколько он сильный, чтобы улыбаться в таком месте.

Мой мир рухнул. Я едва сдерживала рыдания, глядя, как дети подходят к Соколову, обнимают его, хватают за руки и цепляются за ноги. Несмотря на боль и страх, на маленьких лицах играла счастливая улыбка. Они были рады ему. Они обнимали его, как родного.

Я отступила. Правда оказалась слишком тяжелой, и вынести ее я не могла. Знала, что дети болеют, но не хотела этого видеть. Ноги почти унесли меня из этого места, но Соколов остановил меня одним взглядом.

— Так, детвора, я привел гостью. Ее зовут Лиза, и она очень хотела с вами познакомиться, — бодрым тоном сказал Соколов.

Дети смотрели на меня настороженно, изучающе, будто никогда не видели чужих.

— Она твоя невеста? — спросила девочка в розовой косынке, задрав подбородок.

— Нет, — со смехом ответил Соколов. — Мы работаем вместе.

Я хотела уйти. Позорно сбежать от больных детей, потому что в любую секунду могла разрыдаться, а я не имела на это право. Они не хотели жалости, но сдерживать ее не было никаких сил.

За моей спиной послышалась стук, и я резко обернулась. К боксу подошел мальчишка лет десяти на костылях.

— Дядя Сережа! — закричал он. — Смотри!

И бодро для своего состояния зашел на костылях в комнату. С гордостью пересек помещение, на что Соколов ответил улыбкой.

— Да ты уже бегаешь, Илюха! — воскликнул он.

Ноги у мальчишки подворачивались, но он настырно шел дальше, опираясь на деревянные костыли. Сколько же в них силы и упорства!

— Ну что, сказку? — сказал Соколов, и дети потащили его к креслу. — Я сегодня без подарков, но завтра привезу.

Медсестра, все это время тихо сидевшая в углу, поставила стул рядом с креслом и показала мне рукой, приглашая принять участие в мероприятии, на котором я была чужой. Мне пришлось остаться и согласиться — я сама подписалась на это. Влезла туда, куда посторонним вход запрещен.

Соколов листал толстую книжку со сказками, малыши рассаживались на мягком ковре. Они смотрели на меня с присущим их возрасту любопытством, но все с той же настороженностью, будто я могла их обидеть.

И я ведь могла. И чуть не сделала это.

Соколов читал сказку, меняя голос в диалогах. Он не был ни начальником, ни монстром, ни тем, кто яростно зажимал меня в углу. Он был другим. Улыбчивым, добрым, смешным. Настоящим. Дети хохотали над его голосом и шутками, и он смеялся с ними.

Он — не вор. Он — отец.

Я не помнила своего отца, но много времени проводила с родителями Лики. Когда мы были маленькими и сидели в комнате, ее папа громко стучал в дверь, а потом заходил, говоря грозным голосом:

— Я злой дракон и пришел съесть двух маленьких девочек!

Мы визжали, кидали в него подушки, прятались под одеялом. Отец смеялся и уходил, пока мы придумывали план, как прогнать дракона. Папа Лики стал для меня примером. И сейчас, глядя на Соколова, я видела того самого дурашливого дядю Игоря — идеального по моим меркам отца.

Я не знала, кто эти дети и почему Соколов здесь. Но горящие глаза малышей, их смех над его шутками показывали важную вещь — он приходит не как гость. Не как посетитель больницы или обычный куратор, проверяющий пациентов для галочки. Он был дома. И малыши смотрели на него, большого и взрослого дядю, как на драгоценность. Их любовь казалась настолько очевидной, что не нуждалась в словах.

Соколов захлопнул книгу и обвел детей взглядом.

— Что расскажете? — сказал он.

Девочка в розовой футболке села на колени, подавшись вперед и тихим, тоненьким голоском произнесла:

— А где Марьяна? Она умерла?

У меня похолодело внутри.

— Нет, Жанна, ты чего? Она в другой палате проходит лечение. — Соколов говорил спокойно, расслабленно, но глаза резко погрустнели.

— Она тут свалилась! — подхватил Илья. — Шла, шла и бам! Упала!

— С Марьяной всё будет хорошо. Скоро она вернется к вам.

Соколов поднялся с кресла, пытаясь уйти от неприятной темы. А у меня начали складываться кусочки пазла. В тот день он уехал сюда, к этой девочке. Его сердце такое огромное, что вмещает всех этих детей, болит за каждого из них. И от этой мысли мне не хватало воздуха.

— Всё, бандиты, завтра я приду и побуду с вами подольше!

Соколов снова распахнул руки, и дети с улыбкой потянулись к нему. Только он больше не улыбался. Прижимал лысые головы к себе и смотрел в никуда.

Мы вышли из палаты, но Соколов не ушел далеко. Остановился возле стены, с силой провел ладонью по лицу, пряча от меня свой взгляд. Но я все равно чувствовала его боль. Она просачивалась с воздухом из легких, напитывая всё вокруг себя.

— Эти дети… — тихо заговорил он, уставившись в стену. — Из детдомов. Мы собираем сведения о таких пациентах по всей стране, а потом привозим сюда. У них нет родных и близких, кто будет требовать хорошее лечение и диагностику. Они там, — он махнул головой в сторону окна. — Никому не нужны.

Я аккуратно положила руку на его плечо, пытаясь забрать хоть частичку той боли, что он испытывал.

— Ты хотела разрушить не мою компанию, а шанс этих детей на жизнь. — Он посмотрел на мою руку, потом на меня. — Я люблю свое дело, но эти дети…

Соколов не договорил, повернул голову к стене, рассматривая рисунки.