Сыграем в игру?

И тут щелкнул ремень. Я открыла глаза, пытаясь сказать: Нет! Рано! Но смогла только ахнуть от того, как Соколов резко и быстро задрал подол платья. Пальцы впились в бедро еще сильнее, и то желание, что так разгоралось, медленно уходило. Оно гасло внутри меня, заставляя сжиматься каждую мышцу, испытывая страх и желание сбежать.

Одним резким, быстрым толчком он вошел, из моей груди вырвался громкий стон. Не удовольствия. Боли. Она нарастала стремительно, призывая с собой чувство унижения.

Нет, нет. Я не люблю так. Я не хочу так!

Я вцепилась пальцами в рубашку Соколова, пытаясь расслабиться, вернуть желание, почувствовать то, чего я так ждала. Я сама добивалась этого, сама хотела, может, стоит перетерпеть? Несколько минут, чтобы приблизить его к себе, сделать шаг к доверию, которое часто развязывает язык.

Еще толчок, и снова боль. На глазах выступила пелена слез. Нет, это пытка. Самая настоящая физическая пытка. И я не понимала, в чем причина — в его грубости или моей неготовности? Не было ни одного намека на то, что он пойдет на такой шаг. И пусть тело просило, пусть сердце ждало этого, морально я была не готова. Или хотела другого.

Вместо ожидаемого удовольствия воспоминание.

Мама тащит меня за волосы с кровати, я пытаюсь убрать ее руки, но она лишь кричит: «Терпи!». Боль, унижение, чувство беспомощности перед более сильным и старшим человеком. Я терплю, беззвучно плача и мечтая, чтобы это закончилось…

— Мне больно… — прошептала я, прогоняя воспоминание, и голос дрогнул.

Соколов остановился и посмотрел растерянным взглядом. На его лбу выступил пот, от тяжелого дыхания приподнималась грудь, прижимаясь к моей.

— Что? — Его пальцы чуть ослабили хватку на моем бедре.

— Отпустите меня, пожалуйста… — сказала я, и с ресниц сорвалась слеза, делая меня в его глазах жалкой, раздавленной, сломанной.

Не отпустит. Он же так любит унижать. И если раньше делал это только морально, то теперь и физически. Он растопчет меня окончательно в своем кабинете, и я больше никогда не спасу себя. Это яма. Это дно колодца, в котором я с самого детства. И я вернулась туда, откуда так долго выбиралась.

Соколов медленно разжал пальцы и отпустил мою ногу. Его рука дрогнула на моей спине и тут же соскользнула. Он отступил в сторону, позволяя мне уйти. Спрятал взгляд, будто чувствуя вину.

Поправляя платье и хватая туфли на ходу, я вылетела из кабинета. Босиком спустилась по лестнице, выбежала на улицу, захлебываясь слезами. Не поняла, как села в машину и тронулась с парковки.

— Сергей —

Я смотрел в окно, как Лиза вылетает из здания, ступая босыми ногами по твердой земле, но не замечая это. Она прыгнула в машину и под визг шин умчалась от бизнес-центра, оставляя после себя облако пыли. Кажется, я даже слышал ее рыдания.

Что я наделал…

Я не мог отойти от окна и перестать смотреть на пустую, тихую улицу. Стыд и чувство вины пожирали меня живьем, и так гадко на душе не было никогда. Игра зашла слишком далеко, я не смог остановиться, не смог сдержаться. А должен был.

Импульсивность — моя самая противная черта. Сколько раз корил себя за неё и все равно поддался снова.

Прикрыв глаза, вспоминал этот момент. Она хотела, она тянулась. Я видел, я чувствовал. Если бы она оттолкнула, запретила, я бы не полез. Каким бы монстром я не хотел казаться, принуждать — не мой вариант.

Я был груб, знаю. Нетерпелив. Настойчив. Почему? Желание сжигало меня изнутри, и её дерзость только добавляла поленьев в уже горящий костер. В глубине души кусочек ненависти кричал: она не заслужила ласки! И я послушал. Потому что нежность — это про чувства, а я не мог показать ей, что она победила.

Дурацкая игра.

Я сжал телефон в руке. Позвонить, написать, извиниться. Поступить по-человечески, так, как я поступил бы с любой девушкой. Но ведь она не простая помощница. Не девушка, с которой мы встречаемся.

Понимая, что ещё один неверный шаг сделает только хуже, я набрал Пашку. Друг ответил через три гудка, на заднем плане слышалась громкая музыка и чужие голова.

— Паш, кажется, я перегнул палку. — Сказал на выдохе.

— Рассказывай, — отреагировал друг, и музыка начала удаляться.

Я рассказал ему обо всем, ожидая упреков в том, какое я чудовище. И, наверное, так действительно было бы лучше.

— Ну теперь она точно уйдет. Бизнес спасен, — сказал Пашка. — Чего ты и добивался.

— Я не думал, что так получится…

— А что ты паришься теперь, Серег? Что сделано, то сделано. Зато, если она останется, ты будешь точно знать — все это не по-настоящему. Ни одна девчонка такого не потерпит.

Я присел на подоконник, вглядываясь в приемную через открытую дверь.

— Хочешь сказать, что это всё тоже могло быть частью плана? Боль, слезы?

— О, девчонки и не на такое способны. Поверь мне, как человеку, прошедшему через брак, — хмыкнул Пашка. — Вот ты сейчас винишь себя, проникся к ней. Потом начнешь ухаживать, чтобы не быть насильником в её глазах, и тогда…

— Я попаду в расставленную ловушку, — добавил я, и Пашка угукнул. — Ты же защищал Лизу, а теперь что изменилось?

— Так я же тебе не говорил отношения с ней заводить! — воскликнул друг. — Я тебе советовал расслабиться и получить удовольствие, а ты этого не смог. Значит всё, пора прекращать ерундой заниматься.

Заниматься ерундой — это чувствовать? Испытывать желание? Разве это вообще можно контролировать?

Но Паша прав. Если она вернется, значит, игра не закончена. А что делать мне в этом случае, я буду решать потом. Сейчас мне хотелось уехать домой, выпить и завалиться спать, чтобы забыть сегодняшний день.

Только я знал, что не забуду.

— Я сейчас в клубе у Великанова, приезжай, — бодро сказал Пашка. — Тут столько красивых девчонок, найдем тебе подходящую и доведешь дело до конца с другой.

— В другой раз. — Я ещё раз выглянул в окно, будто Лиза могла вернуться. — Я домой на боковую.

Пашка попытался уговорить меня, но я отказался. Нет, я так не умею — заменять один интерес другим. Больше всего ненавижу сравнивать. А это неизбежно.