Мёд и Тёрн

Глава 12.

Мои лёгкие наполнили незнакомые ароматы. Не было привычных звуков просыпающихся эльфиек — только тихое дыхание и терпкий запах тёрна.

Я резко села и только тогда открыла глаза. Оглядела пустые стены в приглушённом свете утреннего дня, скудную обстановку. Паника, вырвавшая меня из сна, сменилась растерянностью.

Я понимала, что нахожусь в комнате Вэйланда, но не понимала, как именно здесь оказалась. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Наверное, спал. Но стоило мне пошевелиться, он поднял голову, и взгляд серых глаз накрыл меня.

Я вспомнила всё.

Соскочила с кровати и рванула к двери. Та не открылась ни с первой попытки, ни с десятой.

— Никого не спасёшь, — прозвучало из глубины комнаты. — Только себя загубишь.

Я не слушала. Не собиралась.

«

Предатель

» рвалось с губ, но я подавляла это слово и только глухо рычала, продолжая дёргать ручку.

— Опомнись.

Его рука накрыла мои пальцы на дверной ручке и чуть сжала.

— Её сердце остановилось вскоре после полуночи, — произнёс он безэмоционально.

Слёзы пришли потом. Сначала был жалобный вопль. А затем удары, которые я обрушила на грудь Вэйланда.

— Почему?! Ты же мог помочь! Спасти! Она так страдала!

Я сыпала обвинениями и била его всё сильнее. Мне было больно, нестерпимо обидно, и эта боль не находила выхода.

А он стоял совершенно неподвижно. Даже дыхание не сбилось.

Монстр.

Вэйланд:

Она не унималась.

Глушила собственную боль, причиняя мне физический дискомфорт. Удары были слабыми, беспорядочными, но я не останавливал её.

Руки сами потянулись к её плечам. Я не сразу понял зачем. Слово существовало: обнять. Утешить.

Но это был я. Тёмный, не способный чувствовать. Поэтому я сжал кулаки и заставил себя стоять ровно.

Постепенно её эмоции начали стихать. Удары слабели, превращались в дрожащие толчки, потом — во всхлипы. Она уже не столько била, сколько цеплялась за меня.

Следующие слова дались мне через силу:

— Возвращайся к работе и больше не совершай глупостей.

Я снял магический барьер с двери и позволил Эланори уйти. Зачем-то посмотрел ей вслед. А потом пустил за ней тень — на случай очередного срыва.

Потому что господину Лансару не нужны были хлопоты.

Так я объяснил себе собственные действия.

Вскоре объявили о смерти Лардрессы Наклин. Официальной причиной назвали слабое сердце. Никто не посмел задавать вопросы, а нужным людям заплатили достаточно, чтобы других версий просто не возникло.

Во всём замке закрыли зеркала, запретили музыку, на внешних стенах вывесили чёрные флаги. Замок Ветров погрузился в траур.

Похороны состоялись в тот же день. Тело завернули в палантин и предали огню. Когда костёр догорел, прах развеяли по ветру.

Эланори осталась стоять у тлеющего пепелища даже после того, как погасла последняя искра.

В последующие дни она словно потускнела.

Молчаливая. Опустошённая.

Проходя мимо места погребения, неизменно смотрела в его сторону. Исполняла все распоряжения без возражений. А по ночам, уверенная, что её никто не видит, плакала.

Я наблюдал за ней и не понимал. Я был предан Лансару до последнего вздоха. Так и подобало Тёмному.

Но его смерть не заставила бы меня рыдать ночами или терять аппетит. Я отбыл бы положенный срок траура, поступил на службу к другому Лардрессу и продолжил выполнять долг.

Почему же её преданность была иной? Этот вопрос не давал мне покоя.

Книги, записи, собственные наблюдения — ничто не давало ответа. И чем дольше я размышлял, тем яснее становилось другое: отличие существовало не в природе преданности.

Оно существовало между мной и Эланори.

С первых дней службы у Лансара я видел многое. Помогал скрывать следы преступлений магией или щедрыми вознаграждениями — в зависимости от обстоятельств. Мог заткнуть рот и иным способом, если поступал приказ.

Позже в подземелья начали свозить подопытных. Я спокойно выполнял свою роль и дальше. Меня не волновали их судьбы. Не трогали крики.

Пожалуй, даже среди Тёмных моя бесчувственность считалась чем-то исключительным. Именно это качество во мне и ценил Лансар.

Меня устраивал такой порядок вещей. Каждый день был похож на предыдущий в своём однообразии.

…

Ровно до того дня, когда из кустов на меня выскочила перепуганная енотиха.

Теперь, оглядываясь назад, я понимал: именно тогда что-то изменилось. С ней ко мне пришла первая живая эмоция.

Раздражение.

В Эланори мне не нравилось абсолютно всё: от разноцветных волос до кончика хвоста. А потом она повисла на дереве, и я подумал: зачем лезть наверх, если внизу полно яблок — только руку протяни?

Потом она поцеловалась с воином во время несения службы.

Я перевёл Сира на другую должность, а Эланори запретил повторять подобное. Тогда мне казалось, что причина моего недовольства очевидна: подчинённый оставил пост.

Инцидент был исчерпан.

Но выходки енотихи продолжали ставить меня в тупик. Мой контроль трещал по швам. Я хотел привычного спокойствия, логики и порядка во всём.

И в конце концов добился.

Эланори больше не беспокоила меня. Не приносила цветы, не попадалась на пути, не спорила. После смерти Лардрессы Наклин она стала именно такой, какой и должна быть прислуга: молчаливой исполнительницей воли господ.

Тогда почему это раздражало?

Почему её опущенный взгляд причинял больше неудобства, чем прежняя болтовня? Почему поникшие уши казались неправильными?

Я приказал, чтобы ужин мне подавала только Эланори.

Она входила молча, кланялась, расставляла посуду и после моего разрешения сразу уходила. Единственное чувство, иногда мелькавшее в её глазах, — неприязнь.

У меня не было сердца.

Но внутри что-то всё же надрывалось.

Я смотрел на девушку, которая в очередной раз вошла в мои покои. Потухшая, с синевой под глазами и красным носом. Она сделала всё молча и поклонилась.

— Эланори, ты была у лекаря?

Я знал, что нет. Моя тень следила за ней, и при других обстоятельствах мне не понадобилось бы задавать вопрос с очевидным ответом. Но я искал повод заставить её говорить.

— У тебя нездоровый цвет лица. Не стоит разносить по замку заразу, если ты больна.

Она вскинула голову. Во взгляде на миг промелькнул знакомый блеск — и тут же погас.