Страница 25 из 93
Глава 10
Приём в Белом зале не был светским раутом. Это было рабочее собрание в праздничной упаковке, своеобразный «разбор полётов» перед главным стартом. Грант «Алтай: культурная гибридизация в погребальных практиках раннего железного века» прошёл все внутренние согласования. Теоретическая часть была завершена, чертежи будущих раскопок утверждены, бюджет расписан до последней копейки. Оставалось только отправить толстенную папку в Москву и ждать. Иван Фёдорович, памятуя старую университетскую традицию, решил устроить небольшой торжественный проводы - собрать ключевую команду, сказать напутственные слова, поднять бокалы за удачу.
Зал поэтому был заполнен не бомондом, а специалистами: суровые археологи-полевики, дотошные эксперты по ДНК-анализу, реставраторы, историки, культурологи, два экономиста из планового отдела и, конечно, ядро проектной группы. Воздух гудел не светскими сплетнями, а обрывками профессиональных споров: «…но если уровень грунтовых вод там действительно высокий, нужно закладывать дренаж с первого дня…», «…образцы на изотопный анализ мы повезём своим ходом, так надежнее…».
Я стояла чуть в стороне, возле стола с лёгкими закусками и соком, в своём чёрном кашемировом джемпере - самом дорогом и тактильном из моего гардероба, придававшем уверенности. Мой пучок был собран с безупречной строгостью, в руках - не бокал, а скромный стакан с гранатовым соком, цвет которого напоминал окислившееся железо - главный предмет наших будущих изысканий.
Ректор, Иван Фёдорович, ударил ножом по хрустальному бокалу. Звон заставил стихнуть гул.
- Коллеги, - начал он без пафоса, по-деловому. - Завтра наш «Алтай» отправится в большое плавание по бюрократическим морям. Хочу сказать, что это одна из самых проработанных и смелых заявок за последние годы. Особенно ценно то, как здесь сошлись фундаментальная археология и новаторская интерпретационная модель.
Он обвёл взглядом зал, остановившись на нашей группе.
- Сергей Александрович, как руководитель, провёл огромную организационную работу. Но, как мне известно, сердцевина теоретической конструкции, эта самая модель «брачных союзов и ритуального синтеза», родилась здесь, в стенах нашего института, и во многом благодаря аналитическому дару и свежему взгляду аспирантки Кольцовой Алисы Витальевны. Георгий Александрович, - он кивнул моему научруку, - вы не ошиблись, доверив ей этот фронт работ. Это тот самый случай, когда молодость не недостаток, а преимущество - нет груза старых парадигм.
В зале раздались аплодисменты - не бурные, но уважительные, какими награждают не за громкие слова, а за сделанную работу. Ко мне потянулись руки для крепких, деловых рукопожатий. Игорь Станиславович, наш главный полевик, хмурый как туча, буркнул, хлопая меня по плечу ладонью, похожей на наждак: «Теория теорией, Кольцова. А в поле с этой своей гибридизацией не подведи. Курган - он шуток не любит». Профессор Зайцев, сияя профессиональной, но чуть завистливой улыбкой, сказал: «Блестяще построенная логическая цепь, коллега. Жду не дождусь вашей первой статьи по материалам». Максим и Ольга сияли, как солдаты после удачного смотра перед генералом.
Я благодарила, улыбалась, ловила на себе взгляды. Одобрительные. Заинтересованные.
Профессиональные.
А краем глаза, как всегда, искала одинокую фигуру.
Сергей Александрович стоял рядом с ректором, чуть впереди. Он улыбался. Улыбка была безупречной, скульптурной - уголки губ приподняты, глаза участвуют. Но я, научившаяся читать малейшие напряжения на этом лице, видела. Видела, как под гладкой кожей на скуле пульсирует жилка. Как его пальцы, сложенные за спиной, сцеплены в замок так крепко, что костяшки выступили белыми островками. Как его взгляд, скользнув по мне, стал на мгновение абсолютно плоским, лишённым всякого отражения, как у озёрной щуки из-подо льда. Он кивал ректору, что-то говорил, видимо, о командной работе, о коллективном труде. Но вся его поза, каждый застывший мускул излучали холодную, концентрированную ярость. Его пьедестал успешного руководителя, мудрого наставника, под ногами которого незаметно трудятся другие, дал трещину. Ректор публично назвал имя того, кто придумал «сердцевину». И это имя было не его.
Приём длился ещё около часа, перетекая в неформальное обсуждение деталей. Я чувствовала себя под прицелом. Его тяжёлый, неотрывный взгляд был физически ощутим, будто луч лазера, водящий по спине. Когда собрание начало расходиться, Вяземский подошёл ко мне, его глаза за стёклами очков блестели удовлетворённо.
- Ну, Алис, приняли работу. Не просто так, а с указанием авторства. Это весомо. Теперь главное - чтобы в Москве тоже оценили. Не расслабляйся.
Он потрепал меня по плечу, пахнущему кашемиром и решимостью, и ушёл, оставив меня в почти опустевшем зале собирать разложенные на столе графики и распечатки итогового отчёта.
Тишина, наступившая после шума голосов, была звенящей. Я торопливо складывала бумаги в папку, предчувствие сжимало горло ледяной рукой. Я почти закончила, когда услышала за спиной как закрывается дверь.
Сергей Александрович стоял в проёме двери. Он не прислонялся, а именно
загораживал
выход. Улыбки не осталось и в помине. Его лицо было гладким, как маска из холодного фарфора, а глаза… глаза были двумя лужицами цвета грязного талого льда, в которых ничего не отражалось.
- Браво, Алиса Витальевна, - произнёс он. Голос был тихим, ровным, но в нём слышался лёгкий, шипящий звук, как у змеи перед броском. - Настоящий триумф. Весь университет уже шепчется о вашей «свежей голове». Забывая, разумеется, в чьей команде и под чьей редакцией эта голова работает.
Я выпрямилась, машинально прижав к груди папку с материалами.
- Я всегда подчёркиваю ваше руководство, Сергей Александрович. Везде, где это уместно.
- О, как трогательно, - он сделал шаг вперёд. Его дорогие ботинки не скрипели по паркету, они
скользили
. - «Подчёркиваю». Но комплименты, внимание, этот… блеск в глазах ректора - это всё достаётся вам. Моя скромная, трудолюбивая протеже, которая вдруг вообразила себя равной. А может, и большей?
Он приблизился ещё на шаг. Пространство зала, ещё недавно наполненное людьми, стало вдруг гигантским, пустым и смертельно опасным. От него пахло дорогим коньяком, парфюмом с нотами кожи и чем-то ещё - острым, животным, потом ярости.