Страница 7 из 78
Глава 2 Господин жандарм, вы мне не нравитесь
Марина не стала рассказывать Арсеньеву о надписи. Решение пришло без внутреннего спора и оказалось, пожалуй, первым по-настоящему простым решением за это невозможное утро. Три слова, выцарапанные на внутренней стенке ящика, ничего не доказывали. Она не знала, когда Варвара оставила их, что именно произошло между ней и Дмитрием Сергеевичем и означало ли предупреждение то, что первым приходило в голову. Но существовало одно обстоятельство, которое Марина не собиралась игнорировать: настоящая хозяйка этого тела спрятала фразу так, чтобы случайный человек её не увидел.
Если Варвара хотела предупредить саму себя, значит, боялась забыть. Если оставляла сообщение кому-то другому — предполагала, что с ней может что-то произойти. Оба варианта Марине не нравились. Она вернула ящик на место, проверила, не изменилось ли его положение, и лишь затем отодвинулась от стола. За дверью кипела станционная жизнь. Кто-то громко требовал носильщика, где-то звякнул металл, затем послышался протяжный свист. Мир продолжал жить так, словно ничего невозможного не случилось. Для остальных людей было обычное сентябрьское утро 1899 года. Поезда приходили и уходили, бумаги требовали подписей, начальство сердилось на подчинённых.
Только Марина Воронцова внезапно перестала существовать для всех, кроме самой себя. Эта мысль оказалась хуже, чем первая паника. Она поднялась и подошла к окну. За мутноватым стеклом тянулась платформа. Мужчины в фуражках переносили ящики, две женщины в длинных платьях стояли возле багажа, придерживая юбки от ветра, мальчишка с кипой газет пробирался между пассажирами. Чуть дальше темнел локомотив, выпуская клубы пара. Никаких автомобилей на стоянке. Никаких проводов современных линий. Никаких знакомых вывесок. Марина машинально поискала глазами хоть одну деталь, которая позволила бы сказать себе: декорация. Не нашла.
— Варя!
Она обернулась слишком резко. В дверном проёме стояла молодая женщина в тёмно-синем платье и небольшой шляпке, которую она, кажется, даже не успела как следует закрепить. Несколько светлых прядей выбились из причёски; щёки раскраснелись, словно она бежала по платформе. Марина едва успела отметить всё это, когда незнакомка пересекла комнату и обняла её без всякой осторожности и формальности — крепко, обеими руками. Марина застыла.
— Господи, Варя…
Женщина отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо, потом снова притянула к себе и прошептала возле самого уха:
— Я думала, ты уже мертва.
Внутри всё похолодело. Она не ответила сразу. Женщина тоже поняла, что сказала слишком много. Отпустила её и быстро посмотрела на открытую дверь.
— Здесь можно говорить?
— Зависит от того, о чём.
— Варя, не начинай.
Тон был настолько знакомым, почти домашним, что Марина поняла: это не просто сослуживица. Она подошла к двери и прикрыла её, но не стала запирать.
— Теперь можно осторожнее.
Незнакомка уставилась на неё.
— Ты странная.
— Сегодня мне это уже говорили.
— Павел Елисеевич носится по станции как человек, которому сообщили о конце света. Жандармы приехали. Жаров сказал, что тебя допрашивают. А ты стоишь здесь и шутишь.
— Я не шучу.
Это заставило женщину присмотреться внимательнее.
— Варя, что случилось?
Вот теперь Марине понадобилась каждая секунда опыта, который когда-то помогал разговаривать с сотрудниками, скрывающими собственные ошибки. Самое опасное в подобных беседах — задавать вопрос слишком прямо. Люди замечают неестественный интерес гораздо быстрее, чем кажется.
— Лучше расскажи, что слышала ты.
— О вагоне?
— Для начала.
Женщина нервно провела ладонью по юбке.
— Только слухи. Ночью пришло какое-то распоряжение, потом состав отправили не туда, утром поднялся переполох. Говорят, вагон был особый.
— Это я уже знаю.
— Тогда чего ты спрашиваешь?
— Хочу понять, сколько известно остальным.
— Жандармы велели всем молчать.
— И потому вся станция уже всё обсуждает?
Женщина невольно улыбнулась.
— Вот теперь узнаю тебя.
Марина запомнила. Варвара, видимо, тоже любила замечать очевидные противоречия.
— Ты сказала, что думала, будто я уже мертва. Почему?
Улыбка исчезла.
— Ты серьёзно, Варя? После вчерашнего?
— Более чем. Рассказывай.
Марина выдержала её взгляд. И снова это проклятое вчера. Ей хотелось вытянуть из собеседницы всё одним вопросом, но слишком прямое незнание собственной жизни могло оказаться опаснее жандармского допроса.
— После вчерашнего многое изменилось.
— Вижу.
— Поэтому расскажи, что именно заставило тебя так подумать.
Женщина отступила к столу.
— Ты обещала прийти ко мне утром.
— И не пришла.
— Не только это.
Она замолчала. Марина ждала: иногда лучший вопрос — отсутствие вопроса. Незнакомка теребила край перчатки, затем резко спросила:
— Они что-нибудь нашли?
— Кто?
— Жандармы.
— Смотря что должны были найти.
— Варя!
— Я не знаю, что именно тебе известно. А сейчас мне очень не хочется произнести вслух лишнее.
Это сработало. Женщина сразу понизила голос.
— Хорошо. Тогда я ничего не знаю.
— Прекрасное начало.
— Не издевайся. Ты сама велела мне именно так отвечать, если кто-нибудь спросит.
Внутри всё подобралось. Настоящая Варвара готовилась к чему-то заранее.
— Когда я это сказала?
— Позавчера.
— Где?
— У меня.
Собеседница нахмурилась.
— Ты действительно ничего не помнишь?
Тот же вопрос, который уже задавал Павел Елисеевич. Марина медленно села.
— Ночь была тяжёлая. Голова сейчас занята совсем другим. Помоги мне восстановить последовательность.
Женщина тревожно смотрела на неё, но кивнула.
— Ты пришла поздно. Примерно в половине десятого. Даже шляпу не сняла. Сказала, что ненадолго.
— О чём мы говорили?
— Сначала ни о чём. Ты ходила по комнате и всё спрашивала, не замечала ли я возле почты одного мужчину.
— Какого?
— Ты не сказала.
Плохо. И одновременно очень хорошо: меньше риск выдать незнание.
— А потом?
— Потом достала свои бумажки.
— Какие именно?
— Господи, Варя, твои бесконечные номера.
Марина подняла взгляд.
— Какие номера?
Женщина раздражённо выдохнула.
— Телеграмм. Ты уже недели две с ними возишься.
Вот оно.