Страница 7 из 83
— Никифор Палыч, — сказал я. — Можно вопрос?
— Извольте.
— Что вы знаете про договор с Шуйскими?
Старик чуть напрягся. Я это заметил — он стоял ровнее и чуточку выше, чем минуту назад.
— Знаю то, что видел, барин.
— А что вы видели?
Никифор Палыч посмотрел на Лизу. Лиза кивнула.
— Двенадцатого февраля сего года, — начал старик, — около десяти часов вечера к вам прибыл господин. Назвался представителем кампании «Шуйский Капитал». Я доложил и вы его приняли в кабинете. У него ещё был с собой портфель. Через час вы оба вышли и этот господин уехал.
— А я?
— Вы, барин, изволили быть в состоянии… не вполне трезвом. К моменту приезда господина уже очень не вполне. А когда они уехали — совсем пяны в зю-зю.
— Я с ним пил?
— Да, барин. С ним.
— И до этого мы виделись?
— Нет, барин. В этом доме я его не видел. До этого вас в казино «Альбатрос» с ним познакомили. По вашим словам — «приятный человек, понимающий».
— Сколько раз я с ним встречался до подписания?
Старик помолчал.
— Не могу знать точно, барин. Но, полагаю, не более двух-трёх раз. И все — в «Альбатросе».
Я медленно поставил чашку.
«Альбатрос». Подпольное казино для богатеев, под покровительством верхушки власти. Знакомство «приятного человека» и через две-три встречи подписанный договор на Сорок пять миллионов под залог особняка стоимостью в триста.
И это была совсем не сделка, это была обыкновенная подсадка.
Профессиональная и тщательная многоходовка.
И я тот прежний вечно пьяный, вечно играющий и проигрывающий, без памяти и без магического дара был в этой схеме главным расходным материалом. Я подписал то, что мне дали подписать, и въехал в дерево там, где мне дали в него въехать. Я был не был должником, а был всего лишь инструментом.
— Никифор Палыч.
— Слушаю.
— А до казино? До «Альбатроса»? Как я туда вообще попал?
— Барин, простите старика…
— Говорите.
Он вздохнул.
— Вас туда привёл господин Лопухин. Андрей Андреевич. Ваш друг с университета.
Я повернулся к Лизе.
— Я знаю этого Лопухина?
Лиза смотрела в окно. Лицо у неё было такое, какое бывает у людей, которые уже всё поняли и давно, до тебя, без удивления и без надежды.
— Знаешь, — сказала она. — Андрюша Лопухин. Твой лучший друг с первого курса. Шафером был у меня на несостоявшейся свадьбе.
— И…?
— И, — Лиза перевела на меня глаза, — Лопухины — это вассальный род Шуйских. Уже четвёртое поколение.
Тишина.
Старая липа за окном тихо стучала в стекло одной голой веткой.
Никифор Палыч стоял неподвижно.
Лиза смотрела на меня, и в её глазах впервые за три дня я увидел не претензию и не усталость. Я увидел что-то другое как то не до конца, но узнаваемо.
В её глазах была жалость. И, может быть, что-то ещё очень похожее на надежду.
— Сеня, — сказала она. — Ты в гораздо большей жопе, чем я думала.
Я взял ещё один сырник.
— Я уже заметил, — сказал я.
Той ночью я долго не мог заснуть.
Спальня была чужая, потолок незнакомый, постель пахла лавандой и свежестью. Я лежал на спине и смотрел в темноту — туда, где должен был быть потолок, но потолка не было видно: только смутный квадрат окна и за ним — фонарь, желтоватый, моргающий.
Я думал.
Я думал, что:
Шуйские — мощный род. У них дар, у них деньги, у них «Шуйский Капитал», у них Кравцов в перчатках не по сезону, у них вассалы — Лопухины, и наверняка не только Лопухины.
У меня — пустой счёт (полтора миллиона, и тех скоро не будет), особняк с просроченным залогом, сестра с минимальным даром, мать в Угличе, дворецкий восьмидесяти лет и одна голая липа во дворе.
И у меня нет знака.
Я медленно поднял руку перед собой, в темноте. Развернул ладонь вверх.
Знака не было.
Но я смотрел на свою ладонь, и думал не о том, чего у меня нет, а о том, что у меня есть.
У меня есть голова. Чужая или своя — неважно, но она работает.
У меня есть пункт 5.3, на котором я уже один раз сломал им игру.
И у меня есть одна неделя.
Одна неделя до того, как Кравцов вернётся с «новым предложением», и две — до того, как Шуйские поймут, что предыдущий Арсений умер в коме, а вместо него теперь лежит в особняке кто-то совсем другой.
Я закрыл глаза.
И впервые за четыре с лишним месяца — новый Арсений, без памяти, без знака, без денег, но с чем-то другим, чему я ещё не подобрал названия, — улыбнулся в темноту.
Не злорадно. Не торжествующе.
Но профессионально.
Так улыбаются аудиторы, когда видят в чужом балансе цифру, которая всё объясняет.