Страница 6 из 83
Глава 3. Колпачный переулок
Выписали меня на третий день.
Не потому что я выздоровел — я совсем не выздоровел, я едва ходил, а лишь потому что у меня кончилась страховка, а платить из своего кармана за каждый день в одноместной палате (двухместная, но соседа всё не приводили) у Воронцовых не было.
Это мне сообщила Лиза с тем выражением лица, с каким сообщают плохие новости людям, которые виноваты в этих новостях сами.
— Дома будет нормально, — сказала она. — Никифор тебя выходит.
— Кто?
— Никифор, наш дворецкий.
Я поднял брови.
— У нас есть дворецкий?
— У нас есть Никифор. — Лиза собирала мои вещи в спортивную сумку. — Назвать его дворецким это для дворецкого комплимент. Он у деда служил, у папы служил, теперь вот у нас служит. Возраст его ну, на глаз семьдесят с хвостиком. Делать ничего особо не делает, но из дома его не выгонишь так как он там как несущая стена. Уберёшь его и дом рухнет.
— А он на зарплате?
— На какой зарплате, Сеня. — Лиза застегнула сумку. — У нас на счёте сейчас миллиона полтора. Это всё. Если ты ему предложишь зарплату то он обидится. Серьёзно.
Я молчал.
Полтора миллиона.
На счету наследника одного из «старейших родов».
Москва за окном такси была обычная.
Совершенно обычная как всегда серая, мокрая, пробки. Машины, светофоры, человек с самокатом наперевес (я отвернулся), кафе «Шоколадница», реклама ипотеки «от четырёх процентов годовых» со звёздочкой шрифтом два пункта.
Никакой магии в окне не было.
Я ожидал чего-то другого. Что увижу, например, светящихся людей. Или летающую штуку. Или хотя бы вывеску «Магическая аптека».
Ничего такого.
— Лиза.
— Что, Сеня?
— А магия — она… где?
— В смысле?
— Ну, я вижу обычный город. Магии не видно.
Лиза посмотрела на меня снисходительно. С тем же выражением, с каким старшие сёстры всю жизнь смотрят на младших братьев, ляпнувших что-то очевидное.
— Сеня, ты в сказке детской, что ли? Магия — она внутри людей. Не на улице. Это не «магический мир» с другой стороны. Это наш мир. Просто у некоторых получается то, что не получается у других.
— И что — никто об этом не знает?
— Знают все, кому надо. И никто, кому не надо.
— Это как?
— Это так. — Лиза посмотрела в окно. — Верхушка государства знает. Верхушка силовых знает. Крупный бизнес скорее всего да, топы знают. Журналисты не знают и простые обыватели не знают. И не потому что это секрет, а потому что это особо никому не интересно. Что ты сделаешь со знанием, что у Шуйских в роду умеют высекать огонь без огнива, а просто из руки? Ничего. Будешь жить так же. Платить ипотеку, ругаться на депутатов и ЖКХ, ходить за едой по красным ценникам в «Пятёрочку».
— А Воронцовы что умеют?
Лиза помолчала.
— Мы Воронцовы — земля. Это значит — стабильность, рост, корни. Когда Воронцов на своей земле, его сложно сдвинуть. Когда у Воронцова есть деньги — они почему-то приумножаются. Когда у Воронцова есть люди — они почему-то ему верны. Это и есть «земля». Не огонь, не вода, не молния. Просто… земля.
— Не самая впечатляющая магия.
— Не самая, — согласилась Лиза. — Но именно поэтому Воронцовы двести лет жили и процветали. Огонь горит и гаснет. А земля — это основа.
— А наша земля — куда делась?
Она посмотрела на меня какое то время.
— Папа умер, — сказала она наконец. — Мама уехала. Ты пил и всё просрал. Я — слабая. Есть, наверное, ещё. Но устала наша земля.
Такси свернуло во двор.
Особняк в Колпачном переулке оказался… небольшим.
Я почему-то ожидал чего-то размером с консерваторию. На деле это был двухэтажный дом начала двадцатого века, узкий, втиснутый между двумя другими такими же — с облезлой штукатуркой кремового цвета, чёрной кованой решёткой над низеньким крыльцом и одной голой липой во дворе.
Дом был некрасивый.
Но он был старый, настоящий, и стоял на нём номер — «дом 7», латунный, с потёртыми краями. И когда я смотрел на этот «дом 7», что-то внутри и не в голове, а где-то слева, в груди — слабо отозвалось.
Что-то такое для меня ранешнего непонятное.
— Пошли домой, — сказала Лиза.
Мы поднялись на крыльцо. Лиза достала ключ — старый, бронзовый, с витой бородкой. Открыла дверь.
В прихожей пахло старым деревом и едва уловимо — бергамотом. Кто-то недавно пил чай.
— Никифор Палыч! — крикнула Лиза. — Мы приехали!
Из глубины дома раздались шаги.
Он появился через минуту — старик в тёмных брюках, белой рубашке и тёмно-зелёной жилетке, на которой не хватало одной пуговицы. Лицо у него было невозможно вежливое и совершенно нечитаемое в точности как у швейцаров в дореволюционных гостиницах на фотографиях.
— Арсений Сергеевич. — Он коротко поклонился. — С возвращением барин.
— Здравствуйте, Никифор.
— Палыч, — поправил он мягко.
— Никифор Палыч.
— Так. — Он посмотрел на меня внимательно. — Елизавета Сергеевна предупредили, что вы… не вполне в памяти. И я готов вам содействовать.
— Спасибо большое.
— Чай в гостиной. Сырники, как любите, без изюма.
Я замер.
— Без изюма?
— Так точно. Вы изюм не переносите с детства, я помню.
Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал ничего. Потому что в чужой памяти, которая у меня в голове, мама обычно делала сырники с изюмом, хотя я просил без, двадцать лет просил, а она пренебрегала моими просьбами. А в этой памяти — настоящей моей памяти — мне с детства, оказывается, делали сырники без изюма, как же это приятно.
Это была первая мелочь, в которой реальный Арсений и чужой я совпали. Не на договоре и не на цифрах. На сырниках.
И от этого совпадения у меня впервые за три дня что-то отпустило в груди.
Я не знал, кто я. Но кто-то здесь меня знал. И помнил про изюм в сырниках и моё отношение к этому.
— Спасибо, Никифор Палыч.
— Не за что, барин.
— Не надо «барин».
— Слушаюсь, барин.
Лиза за моей спиной хмыкнула.
— Он всю жизнь так. И ты его не отучишь.
В гостиной я сел на старый диван. Диван был кожаный, потрескавшийся, продавленный с правой стороны (видимо, на этом месте чаще всего сидел отец). На низком столике стоял чай в изящной, почти прозрачной, тонкой фарфоровой чашке и тарелка сырников.
Я съел один сырник. Он был очень вкусный и без изюма.
Никифор Палыч стоял у дверей, сложив руки за спиной. Лиза села напротив, в кресло.