Страница 8 из 83
Глава 4. Архив
Проснулся я рано, в семь утра и не по будильнику, просто открыл глаза и понял, что надо действовать.
В комнате было серо, а за окном ещё серее, обычное октябрьское, московское утро, угрюмое и сырое.
Я полежал ещё с минуту. Телу было тяжело, всё таки четыре месяца лёжки даром не проходят. Мышцы как будто чужие — рыхлые, а суставы ныли как у стариковские.
Я сел. Спустил ноги ещё с минуту посидел. Собрался с мыслями и подошёл к окну.
За окном узкий двор, мокрые жёлтые листья, мусорные баки, одна машина «Жигули пятёрка» песочного цвета. Это была Москва не из глянцевых журналов, а обычная будничная Москва.
Я посмотрел на свою правую ладонь. Поднёс к глазам и присмотрелся. Никакого знака не было.
И это меня почему-то печалило.
Никифор Палыч ждал меня внизу.
В таком же костюме, что и вчера, на нём были всё те же тёмные брюки, белая рубашка, тёмно-зелёная жилетка без одной пуговицы. Я подумал: интересно, у него всегда что ли не было одной пуговицы на жилетке или это он случайно не заметил, с виду он перфекционист — что за нелепица с пуговицей-то, да ладно уже, может возраст сказывается.
— Доброе утро, барин. Завтрак в столовой.
— Никифор Палыч, — сказал я. — У нас был кабинет отца?
Старик не удивился. Он, похоже, вообще не умел удивляться, наверное это умение в нём атрофировалось ещё при дедушке.
— Кабинет Сергея Андреевича на втором этаже, в дальнем крыле. Я его держу запертым. Ключ у меня. После смерти Сергея Андреевича туда заходили вы один раз, и Елизавета Сергеевна — несколько раз.
— Я туда заходил?
— Да один раз. После похорон. Пробыли там минут двадцать. Вышли с бутылкой коньяка из бара.
— И больше ни разу не заходил?
— Нет не заходили.
Я кивнул.
— Откройте пожалуйста кабинет.
— Прямо сейчас, барин?
— Сейчас.
Кабинет отца оказался комнатой где то метра четыре на четыре — небольшой по меркам особняков из кино, но довольно таки плотно заставленной. Письменный стол у окна был массивный, дубовый, с резными ножками. Кресло дорогое кожаное, чёрное, с небольшой вмятиной на сиденье. Дубовый книжный шкаф во всю стену. И ещё один шкаф в таком же исполнении только узкий, с глухими дверцами, без книг. Как я сразу понял это был архив.
Пахло чем-то отдалённо знакомым — кожей и хорошим табаком, хотя отец, по словам Лизы, не курил. Видимо, всё же иногда позволял себе выкурить дорогую сигару.
Я внимательно всё осмотрел, обошёл стол и сел в кресло.
И в первый раз с момента, как очнулся, что-то внутри отозвалось довольно таки ясно и почему то именно вот тут, в этом кресле, в этом кабинете, у этого стола.
Я же не помнил отца. Я не помнил, как он сидел в этом кресле и я не помнил его голоса.
Но кресло помнило, что в него надо садиться чуть наклонившись вперёд, потому что спинка просела влево, и если не компенсировать то заваливаешься.
Тело знало. Голова совсем не помнила.
Архив отца оказался не «архивом» в том смысле, в каком я его себе представлял.
Я ожидал что в нём будут стопки документов, папки с надписями и газетные подшивки. А нашёл систему.
В узком шкафу стояли тридцать восемь папок. Каждая подписана от руки, аккуратным мелким почерком: «Земля. Тверская. 2014», «Договоры. Дом. 2015», «Шуйские. Переписка», «Лопухины», «Финансы. Личное», «Налоги. 2014–2016», и так далее.
Я провёл пальцем по корешкам. Остановился на «Шуйские. Переписка».
Достал.
В папке было около ста листов. Не подшитые — сложенные стопкой, по убыванию дат. Сверху — самое раннее, январь 2010 года. Снизу — самое позднее, март 2017-го. Через два месяца после этого письма отец умер.
Я начал читать.
Через час Никифор Палыч принёс кофе.
Поставил молча, не сказав ни слова, и ушёл. У него был такой дар — не магический, обычный, но очень редкий в наше время: понимать, когда человеку не надо мешать.
Я пил кофе и внимательно изучал архивные документы.
Большую часть из них я понимал. Остальное было на полутонах, на отсылках к каким-то событиям, которых я не знал. Но того что понял хватило.
Отец и Шуйские были врагами. Не соседями, у которых натянутые отношения, а именно врагами. С 2010 года, после какой-то истории с земельным участком в Тверской области, которым Воронцовы владели двести лет, а Шуйские пытались выкупить через подставную компанию, и не выкупили, потому что отец понял схему и отказался от сделки.
Отец писал письма сухо, по делу, без эмоций. Глава за главой — как он год за годом отбивает атаки. Юридические, финансовые, личные. Один раз Шуйские пытались заранее сосватать у него дочь — то есть Лизу, — в 2014 году (какой у них был умысел, я пока не понимал). Лизе было всего пятнадцать. Отец им отказал. После этого письма пошли совсем сухие.
И в последнем официальном письме — март 2017-го — отец написал:
Игорь Витальевич, я устал от этой переписки так же, как и Вы. Предлагаю заключить мораторий. Я не трогаю Ваши интересы в Тверской области, Вы не трогаете мою семью. Сроком на десять лет. Готов подписать в любой удобной для Вас форме.
Подписи Шуйских под мораторием в папке не было.
А через два месяца отец умер.
Я закрыл папку.
Сидел в кресле, смотрел в окно, и в голове складывалось то, что не складывалось ещё вчера.
Отец умер в сорок восемь лет от инсульта. Это есть в выписке. Это есть в свидетельстве. Это есть в Лизиных словах — «папа умер в две тысячи семнадцатом, инсульт».
Инсульт в сорок восемь, всяко бывает. Так обычно случается у нервных, у курильщиков и у гипертоников.
Отец не курил. Это сказал Никифор Палыч между делом. И у отца — по фотографии в коридоре, которую я успел рассмотреть, — было лицо человека, который визуально был абсолютно здоров.
И через два месяца после того, как он отправил Шуйским предложение о моратории, на которое они не ответили, у него вдруг случился инсульт.
В мире, где у людей выступают знаки на ладонях.
В мире, где, по словам Лизы, существует «препарат группы Б», который в обычной аптеке не купить, но в определённых кругах знают.
В мире, где я через семь лет после смерти отца въехал в дерево с тем же «препаратом группы Б» в крови.
Я не делал выводов. Выводы это уже для прокуратуры. Для аудита достаточно зафиксировать факт, что цифры не сходятся.
И цифры не сходились.
Я работал в кабинете до часу дня.