Страница 68 из 83
— Благодарю, Дмитрий Алексеевич, — спокойно ответил Никифор Палыч. — В ресторанах гуся готовят за деньги. А я приготовил для своих. Это разное.
«Для своих». Он сказал это просто, не задумываясь. И я понял, что за этим столом — в чужой деревне, за четыреста километров от дома, в метель — собрались действительно свои. Салтыков, Паша, Никифор Палыч. Прохор Гаврилыч с хозяйкой. И где-то на том берегу озера — старик, который к утру, может быть, тоже станет своим.
Команда. Род. Не по крови, а по выбору.
— За что пьём? — спросил Паша, поднимая рюмку.
Салтыков подумал.
— За продолжателей рода, — сказал он, глядя на меня. — И за тех, кто возвращается.
Мы выпили.
Ночевали у Прохора Гаврилыча.
Дом был большой — старый, крепкий, пятистенок. Хозяйка постелила нам в горнице: мне и Паше на кроватях, Салтыкову на широкой лавке у печи, Никифору Палычу — на отдельной кровати в боковой комнатке, «старику тепло нужно».
Я лежал в темноте, слушал, как за окном воет метель, как потрескивают в печи догорающие угли. Паша на соседней кровати уснул сразу — намотался за день. Салтыков у печи сначала ворочался, потом затих.
А мне не спалось.
Я думал о завтрашнем дне. О старике на том берегу. О том, что если он скажет «да» то наконец то у нас будет Совет. Пятеро. И тогда мы сможем созвать его, предъявить запись Дениса Шуйского, и по статье 11.4 потребовать признать долг ничтожным, а Шуйских — обязать к тройной компенсации.
Но это «если». Восемьдесят процентов — не сто.
А до восемнадцатого ноября оставалось шесть дней.
Я лежал и считал в уме — как привык. Если Безухов согласится завтра — это двенадцатое. Значит, на созыв Совета, на подготовку, на саму процедуру останется шесть дней. Мало. Очень мало. Совет не собирался тридцать три года. Никто из нас не знает в точности, как его созывать, какова процедура, что нужно. «Уложение» описывает Совет, но описывает старым языком, и многое неясно.
Я ворочался. Считал. Не мог уснуть.
Потом — в темноте — раздался голос Салтыкова. Тихий, от печи.
— Не спишь?
— Не сплю.
— Считаешь?
— Считаю.
— Дни до восемнадцатого?
— Их самых.
Салтыков помолчал.
— Я тоже, — сказал он. — Слушай, Арсений. Я тебе не говорил, но… процедуру созыва Совета я знаю. Дед научил. На всякий случай, говорил, — вдруг придётся. Я думал, не придётся никогда. А вот — пригодилось.
Я приподнялся на локте.
— А я тут из переживался?
— Да не переживай, знаю я всё. Где собирать, как объявлять, какие слова говорить, что должно быть. Дед меня заставил выучить наизусть, когда мне было пятнадцать. Я тогда не понимал зачем. Бубнил, злился. А он говорил: «Дима, ты последний, кто это будет знать. Если не ты — то никто. А знание, которое умирает, — это хуже, чем смерть».
— И ты помнишь?
— Помню. Каждое слово. — Салтыков сел на лавке, я слышал в темноте. — Дед хорошо учил. Жёстко. Зато намертво.
Я выдохнул. Что-то отпустило в груди.
— Это меняет всё, — сказал я. — Если ты знаешь процедуру — мы успеем. Шесть дней хватит.
— Хватит, — сказал Салтыков. — Если Безухов согласится. Без пятого Совет неполный. Четыре рода — это не Совет, это посиделки. Нужно пять стихий: земля, огонь, вода, воздух и… — он помолчал, — …и пятая. Любая. Для кворума. Безухов — вторая земля. Он закрывает кворум.
— А если он откажется? Можно найти другого?
— За шесть дней — нет. — Салтыков был честен. — Безухов — наш единственный шанс на пятого в этот срок. Других действующих родов, до которых мы дотянемся за неделю, нет. Морозова, ты, я, Паша — и он. Если он скажет «нет» — Совета не будет. И восемнадцатого Шуйские подадут иск с поддельным договором.
Тишина.
Метель за окном выла.
— Тогда будем надеяться, — сказал я.
— Будем. — Салтыков помолчал. — Знаешь, что я думаю? Он скажет «да».
— Почему?
— Потому что ты ему дал то, чего у него тридцать лет не было.
— Что?
— Причину выйти из дома, — сказал Салтыков. — Тридцать лет у него не было причины. А ты её ему дал. Не месть — он прав, месть пустая. А возможность спасти живых. Для человека, который тридцать лет растит зелень, потому что не смог спасти семью, — это единственная причина, ради которой он встанет и пойдёт. Ты нашёл её. Не специально, по-моему. Но нашёл.
Я молчал.
— Спи, — сказал Салтыков. — Завтра рано вставать. Через озеро идти.
Он лёг. Затих.
Я ещё долго лежал, слушая метель. Но считать перестал.
Уснул.
Разбудил меня Никифор Палыч.
— Барин. — Он стоял у кровати, уже одетый, в жилетке с пришитой пуговицей. — Светает. Завтрак готов. Прохор Гаврилыч печь растопил.
За окном было серое утро. Метель утихла — выпавший за ночь снег лежал ровным толстым слоем, нетронутый. Небо прояснялось.
Мы позавтракали — каша, яичница с салом, вчерашний гусь, который холодным оказался не хуже горячего, крепкий чай. Собрались.
— Через озеро дойдём за полтора часа, — сказал я. — К десяти будем у Безухова.
— Я с вами не пойду, — сказал Прохор Гаврилыч. — Помните уговор. Но проводить до берега — провожу.
Салтыков допил чай, встал.
— Я тоже останусь на берегу, — сказал он. — Незнакомец огненный в дом к Безухову — это будет лишнее. Огонь его в девяносто третьем сжёг. Не надо ему сейчас огонь видеть. Иди ты, Арсений. И Никифор Палыч. К вам он привык вчера. А мы с Прохором на берегу подождём.
Это было мудро. Я кивнул.
Через озеро шли в третий раз — я уже почти привык.
Снег после метели лежал глубокий, идти было тяжелее, чем вчера. Но утро было ясное, морозное, красивое. Солнце поднималось над лесом, золотило снег, и озеро лежало белое, сверкающее, бескрайнее.
Паша снова прислушивался к воде подо льдом — молча, на ходу. Никифор Палыч шёл уверенно, не отставая.
Дом Безухова показался издалека — дым из трубы, зелень под рамами в огороде. Жилой, тёплый, единственный на всю мёртвую деревню.
Мы подошли. Я постучал.
И дверь открылась сразу. Как будто он стоял за ней и ждал.
Старик был другой.
Не внешне — та же седая борода, те же морщины, та же выцветшая рубаха. Другой внутренне. Глаза. Вчера они были пустые. Сегодня — нет. В них было что-то живое, тревожное, неуверенное — но живое.
— Заходите, — сказал он.
Мы зашли.
В доме всё было как вчера — печь, зелень, иконы. Но на столе теперь стоял старый чемодан. Маленький, потёртый, из тех, с которыми ездили полвека назад. Закрытый.