Род в минусе: Аудит фамильного позора

Глава 20. Гусь

Салтыков ждал нас во дворе у Прохора Гаврилыча.

Его машина — тёмный внедорожник, забрызганный дорожной грязью по самые стёкла, — стояла у забора. Сам он курил на крыльце, прислонившись к перилам, в том же чёрном пальто. Увидев нас, выходящих из сумерек с озера, выпрямился.

— Живые, — сказал он вместо приветствия. — Хорошо.

— Живые, — подтвердил я. — Замёрзшие, но живые.

— Заходите греться. Печь Прохор уже растопил. Я гуся принёс в дом, лежит, ждёт.

В доме у Прохора Гаврилыча было жарко — печь топилась вовсю, пахло дровами и чем-то ещё, тёплым и домашним. Хозяйка — я её видел в прошлый приезд — хлопотала у стола, расставляя тарелки. Сам Прохор Гаврилыч сидел у печи, подкидывал поленья.

— С возвращением, барин, — сказал он. — Как там Андрей Григорьевич?

— Принял. Говорили почти три часа. Думать будет до завтра.

Прохор Гаврилыч медленно кивнул.

— Три часа, — повторил он. — Барин, я тридцать лет к нему езжу, и за тридцать лет он со мной три часа в сумме не наговорил. А с вами — за один раз. — Он посмотрел на меня внимательно. — Значит, вы что-то правильное сказали.

— Я сказал правду.

— Это и есть правильное, — сказал Прохор Гаврилыч.

Гусем занялся Никифор Палыч.

Он снял пальто, закатал рукава рубашки, надел фартук, который попросил у хозяйки, и встал к столу с тем выражением лица, какое появлялось у него только за работой, — сосредоточенным, спокойным, почти торжественным. Гусь был хороший — крупный, молодой; Салтыков, как и обещал, плохого не привёз.

— Скажите пожалуйста, у вас яблоки есть? — спросил Никифор Палыч у хозяйки.

— Антоновка, — ответила она. — Свои, из погреба. Кисловатые правда.

— Кислые — то что нужно. К жирному гусю кислое яблоко — самое оно.

Он работал быстро и точно. Натёр гуся солью, перцем, чесноком — снаружи и изнутри. Нашпиговал яблоками, дольками, плотно. Где-то раздобыл чернослив — оказалось, у Прохора Гаврилыча в кладовке стоял, — добавил несколько штук внутрь, «для духа». Зашил суровой ниткой, которую попросил у хозяйки. Уложил в чугунную утятницу, которая нашлась в том же хозяйстве.

— В печь, — сказал он. — На три часа. Не меньше. Хороший гусь спешки не любит.

— Три часа? — Паша посмотрел на часы. — Это во сколько мы есть будем?

— Часов в девять, Павел Николаевич. — Никифор Палыч задвинул утятницу в печь. — А пока — закуски. Голодными сидеть не будем.

И закуски были. Хозяйка выставила, что было в доме: солёные грузди со сметаной и луком, квашеную капусту, отварную картошку с укропом, сало, чёрный хлеб, малосольные огурцы. Никифор Палыч добавил то, что мы привезли с собой, — свои огурцы, бутерброды. Салтыков достал из машины бутылку — хорошей водки.

— За знакомство, — сказал он, разливая по рюмкам. — За Прохора Гаврилыча, за гостеприимство.

Выпили. Закусили груздями. Грузди были хрустящие, ядрёные, с тем особым лесным духом, который ни в каком магазине не купишь.

— Хозяйка, — сказал Паша, прожевав, — это вы солили?

— Я, — кивнула она. — Сама в лесу собирала, сама солила. У нас тут грибов — хоть косой коси.

— Это лучшие грузди в моей жизни.

— Кушай, сынок, кушай. Москвичи худые все, вас там не кормят, что ли.

Пока гусь томился в печи, разговаривали.

Сидели вокруг стола — я, Салтыков, Паша, Никифор Палыч, Прохор Гаврилыч с хозяйкой. Тепло, сытно, неспешно. За окном валил снег, выла метель, а в доме было хорошо.

Салтыков расспрашивал Прохора Гаврилыча про Воронцово — про землю, про озеро, про то, как тут жили раньше и как живут теперь. Прохор Гаврилыч рассказывал неохотно сначала, потом разговорился. Про то, как в советское время тут был колхоз, крепкий, богатый. Как в девяностые всё развалилось. Как молодёжь уехала, остались только старики. Как Сергей Андреевич — отец мой — приезжал, помогал, кому деньгами, кому делом, держал деревню на плаву, сколько мог.

— Без Сергея Андреевича Воронцово бы уже не было, — сказал Прохор Гаврилыч. — Он сюда деньги вкладывал, хотя выгоды никакой. Дорогу проложил — вон, по которой вы приехали, это его дорога, он за свой счёт делал. Фельдшерский пункт для деревни выхлопотал и фельдшерицу переманил в деревню, хороший дом ей справил. Школу не дал закрыть — пока дети были. Это всё он.

— А я и не знал, — сказал я тихо.

— Откуда вам знать, барин. Вы тогда… — Прохор Гаврилыч запнулся. — Простите. Вы тогда другой жизнью жили.

— Пьянствовал и проигрывал, — сказал я спокойно. — Можете говорить прямо. Я знаю, каким был.

Прохор Гаврилыч помолчал.

— Каким были — таким были, — сказал он наконец. — А теперь вы другой. Я вижу. И земля видит. — Он посмотрел на меня. — Земля, барин, она не помнит обид. Она помнит кровь. А кровь у вас — воронцовская. Значит, и земля ваша. Какой бы вы раньше ни были.

Салтыков, слушавший молча, кивнул.

— Земля прощает, — сказал он. — Огонь — нет. Огонь помнит каждую обиду и горит. А земля — лежит и ждёт. Я Воронцовым в этом завидую. У нас, Салтыковых, всё горит — обиды, ссоры, память. Тяжело так жить.

— Зато вы можете согреть, — сказал я. — А я — нет.

— А ты можешь удержать, — сказал Салтыков. — Это важнее. Греть многие умеют. Держать — мало кто.

Гусь поспел к девяти.

Никифор Палыч вынул утятницу из печи, снял крышку — и по дому поплыл запах, от которого, кажется, даже метель за окном притихла. Гусь был золотисто-коричневый, румяный, лоснящийся жиром, с поджаристой корочкой. Яблоки внутри пропитались соком и жиром, чернослив дал тёмный, густой дух.

— Готово, — сказал Никифор Палыч. — Пусть постоит десять минут, отдохнёт, и режем.

Эти десять минут были мучительны. Мы сидели вокруг стола и смотрели на гуся. Паша сглатывал слюнки. Салтыков молчал, но было видно, что и ему непросто.

Потом Никифор Палыч разрезал гуся — умело, на ровные куски, выложил на большое блюдо, обложил яблоками и черносливом, полил вытопившимся соком. Хозяйка подала к нему отварную картошку, моченую бруснику, квашеную капусту.

Мы ели.

И это был, пожалуй, лучший ужин в моей жизни — в обеих. Гусь таял во рту, корочка хрустела, яблоки давали кислинку, которая резала жирность, чернослив — сладость. Картошка, брусника, капуста — всё ложилось одно к одному. Водка Салтыкова шла под это идеально.

— Никифор Палыч, — сказал Салтыков, отложив вилку, — я ел гуся в лучших ресторанах Москвы. У вас намного лучше.