Страница 69 из 83
Я посмотрел на чемодан. Потом на старика.
— Я решил, — сказал Безухов.
Я ждал.
Он подошёл к столу. Положил руку на чемодан.
— Тридцать лет назад, — сказал он, — когда у меня сгорел дом, я собрал вот этот чемодан. Сложил то немногое, что осталось. Фотографии. Жены кольцо — оно у неё с руки, я его потом на пепелище нашёл. Сына рисунок — он мне рисовал, за неделю до того, как… — Он замолчал. — Я собрал чемодан и уехал сюда. И тридцать лет он стоял закрытый. Я его не открывал. Не мог. Там — всё, что от них осталось, и открыть это значит снова всё это пережить.
Он помолчал.
— Сегодня ночью я его открыл. Первый раз за тридцать лет.
Я молчал.
— Я смотрел на фотографии, — сказал старик. — На кольцо. На рисунок сына. И думал — что бы они сказали. Жена. Сын. Если бы видели, как я тридцать лет прячусь в этой деревне и ращу петрушку, пока те, кто их убил, убивают других. — Он поднял на меня глаза. — Они бы не одобрили, Арсений Сергеевич. Жена у меня была… боевая. Она бы первая сказала: «Андрей, хватит прятаться. Иди и сделай что-то». А я тридцать лет не слышал её. Потому что не открывал чемодан. А вчера я услышал.
Он закрыл чемодан. Щёлкнул замками.
— Я еду с вами, — сказал он. — В Москву. На Совет. Я буду пятым.
Я выдохнул.
Никифор Палыч за моей спиной тихо сказал:
— Сергей Андреевич был бы рад, Андрей Григорьевич.
— Сергей был бы рад, — согласился старик. — И жена бы. И сын. — Он взял чемодан со стола. — Поехали. Чего тянуть. Тридцать лет протянул — хватит.
Он обвёл взглядом дом. Зелень на подоконниках, печь, иконы.
— Зелень жалко, — сказал он. — Пропадёт без меня.
— Не пропадёт, — сказал Паша. — Я договорюсь с Прохором Гаврилычем, он будет приходить, дом топить, поливать. А когда вернётесь — я приеду, и мы тут такую оранжерею поднимем, что на всю область. Земля и вода. Я обещаю.
Старик посмотрел на Пашу. На молодого рыжего парня с водой в крови, который обещал ему оранжерею.
И улыбнулся. По-настоящему — впервые за тридцать лет, наверное.
— Договорились, — сказал он. — Оранжерею вырастим, когда вернёмся.
«Когда вернёмся». Не «если». Когда.
Он надел старый тулуп, валенки, шапку. Взял чемодан. Вышел на крыльцо, постоял секунду, глядя на белое озеро, на солнце над лесом.
Потом запер дверь дома, в котором прожил тридцать лет, — на простой висячий замок.
— Пошли, — сказал он. — Меня ждут на том берегу?
— Ждут, — сказал я. — Все ждут, Андрей Григорьевич.
И мы пошли — через озеро, к берегу, где стояли Салтыков и Прохор Гаврилыч, где была машина, где была дорога на Москву.
Нас стало пятеро.
У нас был Совет.