Страница 23 из 83
— Статья 202 Уголовного кодекса. Злоупотребление полномочиями частным нотариусом. До трёх лет лишения свободы. Плюс лишение лицензии. Плюс — и это важнее — проверка всех сделок за последние десять лет. Всех двадцати двух. И тех, которых нет в картотеке, потому что должники не дошли до суда.
— Вы мне опять угрожаете.
— Я всего лишь описываю последствия. Угрожают когда говорят «сделай или тебе будет плохо», а я говорю другое: сделай и ничего не будет, совсем ничего. Я уйду, а вы продолжите работать как и раньше и мы друг друга больше не увидим.
Голицын нервически откинулся в кресле.
Я ждал.
И я знал, что сейчас в его голове происходит расчёт. Быстрый и точный, потому что Голицын умный, я это уже понял. Он считает: что я могу сделать, что я не могу, есть ли у меня доказательства кроме картотеки, есть ли у меня адвокат, есть ли у меня деньги на судебный процесс.
И он считает другое: что будет, если я действительно подам заявление. И конечно же его беспокоит не то что будет со мной, а то что будет с ним. С его конторой, с его лицензией, с его двадцатью двумя мутными делами.
Его обдумывания длились с минуту.
— Что конкретно вы хотите? — спросил он.
— Одну лишь маленькую вещь. Вы отменяете исполнительную надпись по моему делу. На основании допустим, технической ошибки при идентификации заёмщика. Это изучил что это законно, так как нотариус вправе отменить надпись при выявлении новых обстоятельств и у вас эти обстоятельства есть. Вы подписываете акт о том, что договор займа от двенадцатого февраля является спорным и подлежит судебному рассмотрению.
— И всё?
— И всё.
Голицын внимательно смотрел на меня.
— Вы понимаете, — сказал он медленно, — что Шуйские узнают об этом через час.
— Понимаю.
— И вы понимаете, что они зададут мне вопрос — почему я это сделал.
— Понимаю. И вам не нужно на него отвечать. Вы нотариус. Вы обнаружили техническую ошибку. Это ваше право и ваша обязанность. Шуйские не могут вас за это наказать — потому что наказывать нотариуса за исполнение закона означает оставлять следы. А Шуйские следов не оставляют.
Голицын чуть улыбнулся, но улыбка была совсем невесёлая.
— Вы хорошо их знаете.
— Я просто, хорошо читаю документы.
— Это я уже заметил.
Он помолчал ещё секунд десять. Потом сказал:
— Четвёртый лист.
— Что?
— В папке. Четвёртый лист. Покажите.
Я достал четвёртый лист, заявление в Следственный комитет, заполненное, подписанное. С завтрашней датой.
Голицын взял его. Внимательно прочитал, с показательным спокойствием перевернул и посмотрел обратную сторону. Она была пустая.
— Завтрашняя дата, — сказал он.
— Да.
— То есть если я сейчас откажу — завтра это уйдёт адресату.
— Да, именно так.
— А если соглашусь?
— Я уничтожу этот лист при вас, прямо здесь и уйду.
Голицын положил заявление на стол. Аккуратно и параллельно краю.
— Арсений Сергеевич.
— Слушаю вас.
— Вы знаете, сколько нотариусов в Москве?
— Восемьсот четырнадцать на конец прошлого года.
Голицын впервые за разговор удивился и выдал что то подобное звуку "Хм" немного дёрнув при этом подбородком.
— Восемьсот четырнадцать, — повторил он. — И из восьмисот четырнадцати, ни один не делает то, что делаю я. И не потому что честные. А потому что не умеют. Схема, которую вы описали, это не просто «нотариус ставит печать». Это система. Строгий документооборот, сроки, последовательность действий и взаимодействие с судебными приставами. Я поэтапно строил эту систему восемь лет.
— Я это знаю.
— И вы думаете, что Шуйские позволят мне всё это поломать из-за одного дела?
— Но вы же не ломаете систему, вы отменяете всего лишь одну надпись, а ваша система остаётся. Все остальные ваши дела остаются не тронутыми. Вы теряете всего лишь одну сделку. Шуйские теряют один особняк. В масштабе восьми лет это мелочь.
— Это не мелочь, это прецедент.
— Прецедент, это когда заявление уходит в Следственный комитет. Тогда это уже серьёзный прецедент. Тогда все двадцать два дела рухнут, вас лишат лицензии и дадут срок, а всего одна отменённая надпись по технической ошибке — это рабочий момент. и такое бывает.
— Но не у меня.
— Значит, будет впервые, и это даже хорошо так как показывает, что вы способны признавать ошибки. Отличное профессиональное качество.
Голицын смотрел на меня долго.
Потом — медленно, аккуратно — придвинул к себе клавиатуру компьютера.
— Номер дела, — сказал он.
Я продиктовал.
Он ввёл. Открыл. Посмотрел на экран.
— Техническая ошибка при идентификации заёмщика, — сказал он, набирая. — Исполнительная надпись отменяется. Договор займа подлежит рассмотрению в судебном порядке.
Он нажал «сохранить». Потом — «печать». Принтер за его спиной зашуршал.
— Акт, — сказал он, доставая лист из принтера. Подписал. Поставил печать. Протянул мне.
Я взял.
— Заявление, — сказал Голицын. — Вы сказали — уничтожите при мне.
Я взял четвёртый лист. Порвал его пополам, потом ещё раз, потом ещё. Положил обрывки ему на стол.
— Таблицу и анализ тоже уничтожьте. — сказал он.
— Нет, — ответил я. — Это я оставлю себе. Так скажем на память.
Голицын одобрительно кивнул. Он это ожидал.
— Арсений Сергеевич, я вам скажу одну вещь. Не как нотариус, а как человек.
— Слушаю вас.
— Вашего отца я знал. Не лично к сожалению, но по документам. Он был единственный, кого Шуйские не смогли сломать за двенадцать лет. Все остальные сломались, подписали и ушли. Он единственный держался до последнего.
— Я знаю.
— И я должен вас предупредить. То, что вы сейчас сделали, — это далеко не победа. Это всего лишь отсрочка. Шуйские получат ваш особняк. Не через нотариуса, так через суд. Если не через месяц, то через полтора года. Но обязательно получат что хотят. У них ресурсов больше, чем у вас, адвокатов больше и Времени больше. А денег, вообще не сравнить.
— Я знаю.
— Тогда зачем вам всё это?
Я встал. Взял акт. Положил в папку.
— Потому что полтора года — это полтора года, — сказал я. — А за полтора года можно много чего успеть.
— Например?
— Например, заработать.
Голицын впервые за разговор усмехнулся. Не зло, а скорее с уважением или с удивлением.
— Заработать, — повторил он. — Шестьдесят семь миллионов.
— Для начала.