Страница 11 из 83
Глава 5. Лопухин
Поехать в Тверскую завтра не получилось.
Потому что в десять утра позвонил Андрей Лопухин.
Это было ожидаемо. Я даже немного удивился, что не раньше — Шуйские, если они работали так, как я их себе представлял по архиву отца, должны были запустить Лопухина в дело сразу после визита Кравцова. То ли Кравцов не сразу доложил, то ли Шуйские сначала хотели посмотреть, что я буду делать.
Делать я ничего показного не делал. Сидел в особняке. Не выходил. Не звонил никому, кроме как ответил матери. Не покупал ничего, кроме лекарств. С точки зрения Шуйских, я был ровно тем, кем они хотели меня видеть: больным мальчиком, который очнулся, понял масштаб задницы и сидит дрожит в страхе.
Лопухин, видимо, ехал проверить.
Голос у него был такой, какой я и ожидал, — лёгкий, тёплый, с тем хорошим интонационным богатством, которое отличает людей, выросших в семьях, где разговаривать умеют.
— Сенька! Брат! Я только вчера узнал, что ты очнулся, мне Лизка не сказала, представляешь? Я тебе сейчас приеду, я в районе, я через двадцать минут буду, никуда не уходи.
— Привет, Андрей.
— «Привет, Андрей»? Ты что, обиделся? Ты меня не помнишь? Лиза сказала, у тебя с памятью что-то?
— Частично.
— Сенька, я приеду — расскажу всё. С самого начала. У нас с тобой такая жизнь была, что забыть — преступление.
— Приезжай.
— Уже еду.
Он отключился.
Я положил телефон.
— Никифор Палыч.
— Слушаю, барин.
— Через двадцать минут будет Лопухин. Принимаю в гостиной.
— Понял, барин. Чай нести?
— Несите. И…
— Слушаю.
— Пирожки есть?
Старик чуть приподнял бровь.
— Будут, барин. Через двадцать минут будут.
— С мясом пожалуйста.
— Будут с мясом.
Он развернулся и пошёл на кухню походкой, которая впервые за два дня обозначила, что внутри у Никифора Палыча оказывается есть скорость.
Я бы соврал, если бы сказал, что меня не трясло.
Это была первая встреча, в которой мне предстояло играть и не реагировать, как с Кравцовым, не выяснять, как с Лизой, а играть роль. Роль человека, у которого амнезия, который ничего не понимает, который рад другу, который ничего не знает про папины письма, про Шуйских, про Тверскую землю, про часовню на холме.
Я ходил по гостиной и репетировал лицо.
Это было идиотски, я знаю. Но в той — чужой — памяти у меня был один опыт, который тут пригодился: переговоры с клиентом, который точно знает, что у тебя в отчёте дыра, и точно хочет проверить, знаешь ли ты, что он знает. На таких переговорах главное — не лицо, а плотность присутствия. Не надо изображать спокойствие. Надо быть медленным.
Я был медленным.
Лопухин приехал через двадцать две минуты. Машина у него была — судя по звуку из окна — не очень дорогая, но не дешёвая. Что-то вроде «Ауди» среднего класса. То есть достаточно, чтобы выглядеть «в порядке», но не настолько, чтобы выглядеть «над Арсением». Шуйские, видимо, держали Лопухина в чёрном теле — финансово ровно столько, сколько надо для имиджа верного друга.
Никифор Палыч проводил его в гостиную.
Лопухин оказался высоким, худым, с лицом приятным до приторности. Лет двадцати пяти, как и Арсений. Светло-русые волосы зачёсаны назад, рубашка голубая, джинсы тёмные, кроссовки белые — очень белые, такие, какие надевают, когда едут к человеку, на которого нужно произвести хорошее впечатление.
Он вошёл с распростёртыми объятиями, и я встал.
— Сенька!
Он обнял меня. По-настоящему. На пять секунд. Потом отстранился, держа за плечи, и посмотрел в лицо.
— Брат, какой ты худой стал.
— Четыре месяца лёжки бесследно не проходят.
— Так, ну садись, садись. Никифор Павлович, чай-кофе? Чай? Чай давайте.
Никифор Палыч (которого Лопухин почему-то назвал Павловичем, хотя он предпочитает — Палыч) внёс поднос с чайником, чашками и тарелкой с пирожками. Чай был свежезаваренный, чёрный, крепкий. Пирожки же свежие и ещё горячие, я не понимаю, как Никифор Палыч успел.
Лопухин сел напротив меня. С удобством — широко по хозяйски, нога на ногу, локоть на спинке. Так обычно садятся в своих гостиных.
— Сенька, я в шоке, — начал он. — В полном шоке, брат. Я тебя видел в больнице, много раз приходил, лежишь, бледный, врачи говорили что мол «прогнозы неопределённые», я уж подумал — ну всё, плохо дело. А ты — раз — и очнулся. Ты пойми дружище, я просто счастлив. Я говорю Машке мол вчера Сенька очнулся, она такая — ой, Андрюш, ну слава Богу!
— Какой ещё Машке?
— Жене. Моей жене. Машка. Ты не помнишь?
— Нет.
— Ну ёлки палки. Мы с тобой у нас на свадьбе были, то есть ты у нас на свадьбе был — два года назад. Шафером.
— Не помню, хоть убей.
— Сенька, ну это просто пиздец! — Он развёл руками довольно таки искренне. — Извини. А я оказывается совсем не понимал масштаб трагедии. У тебя что вообще ничего в памяти не осталось?
— Так, кусками. Что-то помню, что-то нет.
— А я? Меня то хоть помнишь?
Я сделал паузу.
— Помню только фамилию, лица не помню, что-то про университет чуток помню.
Лопухин кивнул при этом был очень серьёзен, сочувственен. Сделал глоток чая и откусил пирожок.
— Ну жесть. Да и ладно. Значит будем заново знакомиться. Я Андрюха Лопухин, мы с тобой с первого курса юрфака МГУ, ты мой лучший друг, я твой лучший друг. У нас с тобой было почти все, ну понимаешь эти: запойные ночи, экзамены за час до сдачи, даже две истории с криминалом и одна совместная влюблённость — и она нас, кстати, чуть не поссорила, но мы выстояли. Ты потом ушёл из юрфака после третьего курса, а я вот доучился. Я сейчас работаю — у Шуйских в юротделе младшим так сказать "научным сотрудником". Платят сносно и для опыта норм.
Он сказал, что работает «у Шуйских» как то абсолютно ровно и можно сказать, что даже буднично. Как сказал бы «в «Газпроме»» или «в Сбере». Ни какого увиливания в его пояснениях я не увидел.
И это было грамотно сделано.
Я в ответ кивнул.
— И ты со мной значит общался перед тем как я попал в больницу попал?