Страница 10 из 83
Не показывай его никому. Даже маме. Маме — особенно.
Папа.
Я перечитал письмо три раза.
Потом закрыл крышку ноутбука.
Снял со стены ключ от ящика стола — он висел на гвоздике, отдельно, не на общей связке. Открыл нижний ящик. В ящике лежали документы на машину — старая «Тойота-Камри» 2014 года, серебристая, на ходу, по словам Никифора Палыча. И ключ от машины.
Я взял ключ.
— Никифор Палыч.
— Слушаю, барин.
— Завтра я поеду в Тверскую.
Старик стоял в дверях. Лицо у него было совершенно нечитаемое, как всегда. Только глаза — на одну секунду — изменились.
В них не было ни радости, ни одобрения. Что-то более спокойное. Как будто он этого момента ждал, не зная, дождётся ли.
— Хорошо, барин. Я соберу вам провизию.
— Спасибо.
— И, барин.
— Да?
— Возьмите меня с собой. Я там бывал неоднократно, ещё с Сергеем Андреевичем.
Я посмотрел на него.
Старику уже было больше семидесяти. Дорога в Тверскую — четыре часа в одну сторону по плохой осенней трассе. Часовня на холме, в которой, по словам матери, отец ночевал один.
— Поедем, Никифор Палыч.
— Благодарю, барин.
Он коротко поклонился — как кланяются не за разрешение поехать в командировку, а за что-то другое более ценное. И вышел.
Я остался в кабинете один.
За окном начался дождь — медленный, мелкий, безнадёжный, как все октябрьские дожди. На столе лежала папка «Шуйские. Переписка». Рядом — телефон. На стене висел портрет отца, которого я никогда не видел и которого мне теперь предстояло узнать.
Я налил себе остаток кофе из турки.
И впервые за два дня — тихо, для себя, — сказал вслух:
— Здравствуйте, папа.
Портрет не ответил.
Но это как раз и нормально.
Я и не ждал.