Тор: Бог-Инженер

— Я знаю об этих камнях больше, чем ты, Тор. С незапамятных времён у меня в дальнем сундуке лежит собственноручно написанный свиток, в котором про каждый из шести камней написано то, чего ты не найдешь ни в одном архиве. Поэтому то, что ты только что мне про них рассказал, рассказывать было необязательно. Поэтому расскажи мне другое. Откуда ты сам про них столько знаешь?

Тор ответил не сразу.

Это был один их тех вопросов, от которых он за прошедшие десятилетия уходил всякий раз, когда мать к ним подбиралась. Уходил умело, мягко, в другую тему, но сейчас уйти было нельзя. Он не мог пока рассказать никому о своих вещих снах. Особенно матери. Ведь только он сам откуда-то знал, что эти сны абсолютная правда. Но для других они могли бы считаться ложными, несущими вред, а значит, всё нужно было делать наоборот, и тогда мать или отец запретили бы ему действовать так, как необходимо.

— Не могу сказать, мама, — сказал он наконец, медленно. — Не сейчас. Клянусь, когда отец проснётся, я расскажу всё, что знаю. Я прошу просто довериться мне, как своему сыну.

Фригга посмотрела на него прямо.

И от этого её прямого взгляда у Тора в первый раз за разговор перехватило горло, потому что мать смотрела на него так, как смотрела редко, насквозь; и сейчас она видела в нём то, чего он сам в себе не до конца понимал.

— Хорошо, — сказала она тихо, после короткого молчания. — Я поняла тебя, сын. Об этом мы с тобой ещё поговорим. Пусть не сегодня. Но обязательно. А сегодня я просто доверюсь тебе.

Тор кивнул. Он был благодарен ей за это; благодарен той тёплой благодарностью, с которой сын благодарит мать за то, что она любит и верит, без доказательств и без причин, просто так.

— Мои условия, — сказала Фригга. — Слушай, сын.

— Слушаю, мама.

— Я отвечаю за Сон отца и всё, что внутри Асгарда. Тебе я отдаю остальное, внешнее. Девять миров, рубежи, и эту твою затею с камнями. Но ничего, что ты сделаешь снаружи, не должно отозваться внутри Асгарда. Один ничего не должен почувствовать, его Сон нельзя прерывать. Будь осторожен, каждое грубое движение в ткани между мирами будет для него как удар по нервам. Это моё условие, и оно не обсуждается.

— Принимаю.

— Ты будешь советоваться со мной перед каждым шагом, который может серьёзно поменять расклад во Вселенной или Девяти мирах.

— Принимаю.

— Если я скажу «нет», то ты остановишься. И причины для отказа я не объясняю.

— Принимаю, мама.

— И последнее. Ты бережёшь себя. У меня нет лишних сыновей.

Тор молчал какое-то время. Потом сказал тихо, не глядя на неё:

— А у меня нет лишних матерей.

Фригга улыбнулась едва заметной улыбкой, которая у неё означала больше, чем у других означает целый смех. Ничего больше она к этому не добавила. Челнок снова пошёл по нитям; разговор был окончен.

Когда он вышел из её покоев и пошёл к себе, в груди появилось давно не возникавшее в ней чувство, не радость или облегчение, а предвкушение, какое бывает у воина, который, наконец, после долгого ожидания услышал команду «в бой».

Целый год после разговора с матерью Тор не делал ничего из того, на что получил её согласие.

Регентство — это событие, которое само по себе требует, чтобы после его начала все сначала успокоились; так сказать, вошли в колею.

Тор принимал посольства; вёл переписку с домами Ванахейма и Альвхейма; изредка короткими сеансами сидел на Хлидскьяльве. Друзья занимались своими службами.

Свой заклинательный зал он обновлял без спешки, в те вечера, когда после приёмных дней успевал спускаться к себе раньше полуночи. Зал этот появился у него ещё в те годы, когда он только начал серьёзно заниматься магией; раньше это была пустая каменная комната без окон, а теперь место, в которое Тор за прошедшие десятилетия собственноручно вложил много сил. На полу был выложен большой круг тёмного полированного камня, по краю круга прорезана глубокая руническая вязь, ещё одна вязь шла внутренней спиралью, и вся работа была сделана так, чтобы внутри этого круга можно было удерживать энергию, ничего не выпуская во внешний мир. Тор за многие годы успел проработать в этом круге столько разных теорий и опытов, что теперь, обновляя его под важное дело, не строил с нуля, а просто добавил новый слой. Третью руническую вязь, состоящую из двенадцати разных рун глушения, перекрытых четырьмя рунами связи, написанных в его собственном плотном кузнечном стиле, в который с годами сложились его собственная магия и сила.

Контейнер для Тессеракта он подготовил заранее, выковал ещё на Нидавеллире под молчаливым взглядом Эйтри, который ни о чём не спрашивал. Короб по его прикидкам должен быть чуть больше Тессеракта, специальный сплав из четырёх металлов, без внешнего замка, открывающийся только тому, чьим намерением был зачарован. Гасящий стенками любое излучение, и поверх этого ещё покрытый рунами отвода глаз.

К концу того срока, какой Тор сам себе отвёл на «устаканивание» обстановки во дворце, всё было готово.

Однажды, после очередного приёмного дня, когда дворец уже шёл ко сну, Тор вошёл в Радужную палату.

Хеймдалль стоял у золотых ворот, как и всегда.

— Принц.

— Хеймдалль. Найди в Мидгарде, в Норвегии, маленький приморский город Тёнсберг. В этом городе живут последователи Одина. У них есть храм, в котором ему молятся.

Хеймдалль не шевельнулся. Взгляд его золотых глаз на короткий миг сменил глубину и прошил расстояние между мирами.

— Нашёл, — сказал он через секунду.

— Перенеси меня в тихое безлюдное место рядом с храмом.

— Переношу.

И всё, никаких вопросов. Тор не должен был ничего объяснять, а что думал сам Хеймдалль, оставалось при нём.

Биврёст засветился.

Через секунду Тор стоял на влажной траве под мокрыми ветвями. Он оказался в роще неподалеку от храма.

Воздух был пропитан запахом моря и прелой хвои; над верхушками сосен поднималась узкая полоса серого вечернего неба.

Тор активировал кольцо невидимости и пошёл к храму.

Храм стоял на пригорке за городом: деревянный, тёмный, с высокой остроконечной кровлей и двумя резными столбами у входа. Дверь была затворена изнутри на тяжёлый засов. Тор прорезал его сквозь дверь тонкой струёй воздуха как лезвием и поддержал упавшие половинки засова воздушной подушкой, двери отворились.