Тор: Бог-Инженер

Подвига он из этого делать не будет, также как и великой жертвы; он просто всё просчитал. С четырьмя камнями в его руках Асгард переставал быть стоячей водой болота и превращался в неудержимое течение. Любая из тех угроз, что в его памяти подходила к дому, отводилась прежде, чем могла дотянуться. Девяносто девять из ста бед будущего просто переставали существовать. Риски он тоже считал и видел: камни тянут к себе чужое внимание, сам факт владения ими притягивает агрессию даже у тех, кто прежде вёл себя миролюбиво. Но в размене на бездействие этот риск проигрывал.

Начать он решил с Тессеракта, точнее с его содержимого, с Камня Пространства.

Из всех Камень Пространства был самым удобным и безопасным для начала сбора. Лежал он в Мидгарде, во владениях Асгарда. Хранили его там потомки тех, кто когда-то по-настоящему молился Одину, старый культ, живой и сейчас. Они держали его как священную реликвию, не понимая, что у них в руках, и в этом была вся его защита: для тех, кто искал Камень Пространства по всей Вселенной, он не давал ни одного видимого следа. Древняя асгардская оболочка — Тессеракт, в которую асы его когда-то поместили, гасила излучение наружу до такой степени, что найти его можно было, только зная точные координаты или случайно.

И у Тора была подсказка, которой во Вселенной сейчас никто, кроме него и Одина, не обладал. В этом заключалась ещё одна причина, почему стоило начинать именно с Тессеракта: ни одна сила во Вселенной сейчас в сторону Мидгарда не смотрела, у них даже повода туда смотреть не было. Тор заберёт камень, и никто из потенциальных врагов этого не заметит до того дня, пока Тор сам не решит раскрыться.

К матери Тор пошёл не сразу.

Не так-то просто войти в ткацкие покои Фригги и сказать ей вслух всё, что у него копилось внутри десятилетия. Этот разговор он откладывал так же, как и всё остальное. Не из страха перед матерью, ведь мать Тор любил, а оттого, что разговор этот требовал безупречной точности слова и подобранного момента. Сказать неточно, и Фригга поймёт неправильно. Поймёт неправильно, и скажет «нет». И это «нет» будет сказано только потому, что сын всё плохо объяснил. Тор не мог позволить себе такого исхода.

Поэтому он подбирал слова медленно. Каждый вечер, возвращаясь к себе, садился в кресло, и прокручивал диалог в голове.

Несколько месяцев он подбирал слова пока, наконец, не понял, что снова оттягивает момент.

И тогда он решил просто пойти к матери, и быть честным с ней настолько, насколько может в текущий момент времени.

Фригга как обычно сидела за своим ткацким станком.

Узор, над которым она работала в эти месяцы, тянулся длиннее обычного. И Тор, стоявший какое-то время у двери и не входивший сразу, видел, что мать не просто ткёт лишь одно полотно, а также держит сразу несколько переплетающихся нитей, и нити эти тянулись от станка тонкими светящимися линиями куда-то в другую сторону покоев, к стене, за которой лежал во Сне отец. Это была та работа, которую Фригга не должна останавливать все двадцать лет: королева-хранительница. Её сейд держал Всеотца во Сне так, чтобы Сон шёл правильно, чтобы душа Одина не уплывала в астрал слишком далеко, чтобы сама ткань между сном и явью не рвалась; и Тор знал, что эта работа стоила ей каждую минуту большего труда, чем стоит ему весь приёмный день на троне.

Фригга не повернулась сразу. Закончила переплёт, отвела челнок, и, не отпуская магические нити, подняла на него глаза.

— Здравствуй, сын. Я тебя ждала. Не сегодня, но в эти месяцы.

Тор не удивился. Удивляться матери он перестал давно: она почти всегда видела сыновей за один шаг до того, как они сами на этот шаг решались.

— Здравствуй, мама.

— Сядь. И поешь чего-нибудь перед серьёзным разговором, я вижу, что ты устал.

Он поцеловал мать в щёку, чуть приобняв, затем сел у её станка на низкую скамью, на которую садился все эти годы, когда приходил поговорить. Слуга, как всегда у Фригги, словно вырастал из стены, и через какое-то небольшое время между ними на столике уже стоял лёгкий травяной отвар, нарезка из мяса и тёплые маленькие хлебцы. Тор взял чашу. Эти мелочи: низкая скамья, тонкий пар над чашей, тихое движение нитей под пальцами матери; за прошедшие десятилетия успели стать тем тёплым обжитым фоном, на котором, собственно, и строились их разговоры обо всём настоящем. Это был его дом. Может быть, единственное место в Асгарде, в котором Тор по-настоящему дышал свободно. Хорошо, что разговор предстояло вести именно здесь.

— Мама, — сказал он. — У меня к тебе серьёзное дело.

— Слушаю.

— Я подбирал слова к этому разговору несколько месяцев и, честно говоря, не уверен, что у меня получилось. Если в них что-то покажется тебе сейчас слишком запутанным, то только потому, что всё слишком сложно. Я не пытаюсь тебя обмануть, но и всей правды сказать не могу. Просто выслушай, пожалуйста, и попытайся понять.

Фригга подняла на него взгляд, в котором он увидел всю её материнскую любовь и заботу.

— Говори, сын. Я слушаю тебя с того дня, когда ты ещё не появился на свет.

И он начал говорить.

Сказал про отца, без прикрас, хоть и со всем уважением, с каким полагалось говорить о Всеотце, и со всей ясностью, с какой положено говорить о королевском долге. Отец стар. Он закостенел, и его взгляд на Девять миров очень давно не меняется. Это был хороший взгляд на их вчерашний день. Может быть, это был нормальный взгляд на их сегодняшний день. Но теперь это взгляд, который не годится для их завтрашнего дня, а завтра у Девяти миров будет тёмным и опасным.

Мать слушала, не перебивая. Её пальцы по-прежнему лежали на нитях и непрестанно перебирали их.

Потом Тор прямо сказал про камни.

Что собирается забрать с Мидгарда Тессеракт. Что после Тессеракта собирается забрать ещё три камня из шести. Что два из шести он не возьмёт никогда, и причины у него на это веские. Что всё это для защиты Асгарда, а не для завоеваний. Что он понимает, чем это пахнет и для Асгарда, и для самого Тора, и для остальной Вселенной, когда об этом узнают; и что он всё рассчитал.

Сказал и замолчал.

Фригга молчала тоже. Долго. Она

взвешивала

, но не слова Тора, а его мысли и мотивы, даже те, о которых он не подозревал сам.

Когда она наконец заговорила, в её голосе не было упрёка, тревоги, или того особого материнского покровительства, которое Тор иногда улавливал в более простых разговорах. В её голосе была тёплая, но тяжёлая серьёзность.