Тор: Бог-Инженер

Глава 7. Девять миров

Тор просидел над фолиантом до глубокой ночи.

Ночь в Асгарде была не такой, как, например, в Мидгарде. Она была короче; Иггдрасиль так располагал свою ветвь, что сутки в Асгарде шли по своему счёту, и тёмное время года было значительно меньше светлого. И сама ночь была не чёрная, а синяя; глубокая, прозрачная синева, в которой звёзды стояли близко, и сквозь которую до самого утра тянулись радужные нити Биврёста, не гасшие, даже когда мост никем не пользовался. Тор любил эту ночь раньше так, как воин любит ночь, в которую можно ещё пировать, потому что до рассвета далеко. Сейчас он полюбил её иначе. Тор сидел в библиотеке и читал, и тишина библиотеки помогала мыслям идти особенно ровно.

К концу ночи он осилил треть.

Учебник был не то чтобы сложным; он был муторным. В нём не было ни одной красивой формулировки, ни одного образа, к которому был бы привычен Тор. Он состоял из определений и связей между ними, и каждое определение требовалось не просто прочесть, а поставить в нужную полку у себя в голове; потому что через двадцать страниц оно встречалось снова, уже как часть другого определения, и без первого второе становилось бессмысленным. Старый Тор, наверное, бросил бы. Тор сегодняшний — нет.

Он закрыл фолиант, когда за окном начало светать. Небо медленно бледнело от синевы к перламутру; первый луч лёг на дальнюю полку. Тор встал, потянулся, собрал свои записи и пошёл к себе немного поспать.

Утром он пошёл к отцу.

Один работал не на троне. Этот факт знали не все. Большую часть обычных дел Один разбирал в небольшом рабочем кабинете, который был похож на любой кабинет хорошего правителя: длинный стол, стопки пергаментов, две стены полок, тёплый свет, ничего лишнего. Хлидскьяльв и большой тронный зал были для других задач.

Тор подошёл к двери, у которой стоял один стражник. Воин выпрямился. Тор кивнул ему:

— Гудмунд.

— Принц.

— Отец работает?

— С рассвета.

— Доложи, что я хотел бы войти.

Раньше Тор бы просто открыл дверь и зашёл. Гудмунд на секунду задержался, переваривая информацию, и постучал. Изнутри отозвались. Гудмунд приоткрыл дверь, что-то сказал, послушал и кивнул Тору:

— Прошу, принц.

Тор вошёл.

Один сидел за столом и читал. Перед ним лежал длинный пергамент с восковой печатью, Тор сразу заметил, что печать ванахеймская, тёмно-зелёного воска с оттиском трёх дубовых листьев. Один поднял на сына глаз, посмотрел внимательно. Не вопросительно. Скорее с тем выражением, какое бывает у отца, который ждал, и наконец дождался, и теперь смотрит, всё ли так, как он ждал.

— Сын.

— Отец. Позволь мне быть рядом, когда ты правишь.

Это было всё, что Тор сказал. Он специально подбирал эти слова накануне ночью, пробовал разные формулировки, и каждый раз отбрасывал, потому что выходило либо слишком жалобно, либо слишком торжественно. Эти же казались правильными. Они не просили учителя; они просили места. А место рядом с правящим отцом — это и было то, что было нужно Тору.

Один смотрел на него секунду. Потом, ничего не сказав и не задав ни одного вопроса, снова опустил взгляд к пергаменту. Жестом, едва заметным, он показал на свободное место по правую руку от своего кресла.

Тор подошёл и встал там.

И всё. Никакого «садись», никакого «слушай внимательно», никакого «учись», никакого «я объясню». Один правил. Тор стоял рядом и смотрел.

Вот только первое, что Тор заметил, через полчаса отец стал работать чуть медленнее.

Не сильно. Прежнего Тора эта медлительность бы не насторожила вовсе; он бы её не уловил. Раньше Один читал документы быстро, вбирал смысл одним взглядом, иногда не дочитывал, ведь ему хватало первой трети, чтобы понять остальное. Сейчас он читал каждую строку, иногда перечитывал. Сейчас он, перевернув страницу, делал короткую паузу, и Тор быстро понял, что это за пауза. Она была для него. Отец давал ему время прочитать тот же кусок, который сам уже прочёл.

Потом Один взял перо и начал писать ответ. И это было второе, что Тор заметил. Раньше Один писал коротко, две-три строки, на которых стояло всё, что нужно было сказать. Сейчас он писал длиннее; лишнюю фразу в начале, поясняющую решение, лишнюю фразу в конце, поясняющую следствие.

И один раз за всё утро Один, дописав ответ, помолчал секунду и сказал негромко, не глядя на Тора:

— Ваны жалуются на засуху. Третий год. Это значит, что у них в храмах не справляется младшее жречество, старшие скоро уйдут, а молодые не вошли в силу. Засуха не главное. Главное, что они жалуются. Это означает, что они хотят от нас не помощи, а внимания.

Один не объяснял, он просто произнёс, но Тор знал, что это было для него. И он отметил: значит, отец собирается ответить ванам не «вышлем дождь», а тем способом, который покажет, что Асгард их услышал.

Ответ оказался простым. Один предлагал прислать в Ванахейм одного из старших советников, который был родом оттуда и сорок лет не возвращался домой. Просто чтобы советник посетил их, чтобы асгардец, родом из их мира, побыл с ними. Тор понял, что внешняя политика Асгарда держится не только на силе, приказах и дарах, но и на тонком управлении вниманием.

Он стоял и не задавал вопросов. Это оказалось тяжелее, чем он думал. Но Тор продержался до конца дня. И это того стоило, ведь отец, отпуская его вечером, на секунду задержал на сыне взгляд и сказал:

— Завтра тоже приходи.

— Приду, отец.

Так пошли дни.

Утром Тор был у отца, иногда до самого вечера. Иногда Один работал в кабинете один с документами; иногда у него собирались малые советы: три-четыре старых аса, которых Тор раньше знал только в лицо. Совещания эти были тихие; спорили без криков, соглашались без восторга.

Один раз в кабинет пришли просители из Альвхейма, два светлых альва, возрастом не меньше четырёх тысяч лет, в одеждах, переливающихся при каждом движении разным цветом. Они говорили медленно и красиво, и просьба у них была странная: они просили асгардских мастеров на полгода, чтобы те помогли восстановить какое-то старое здание в их столице, разрушенное много веков назад. Тор слушал и думал, что эта просьба, которая на слух выглядит мелочью, имеет для них религиозное значение. Один, видимо, думал так же, потому что сразу согласился, уточнив только, какие именно мастера нужны. Альвы поклонились и ушли. После их ухода Один негромко, в сторону пергамента, сказал:

— Альвы редко просят. Если просят — отказывать не стоит. Они не забывают и хорошее, и плохое одинаково долго.