Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 58 из 75

Наверное, я бы еще что-то спел, но у меня служба, да и барышням уже пора. Дисциплина в учебном заведении превыше всего.

Девчонки, пусть и неохотно, начали расходиться.

Полинка, довольная по самые уши, сделала мне ручкой, я даже не успел ничего сказать крестовой сестричке (выругать хотел немножко, если совсем честно, но на ушко), зато ее подружка Наталья Салтыкова, подскочила ко мне, ухватила за плечи и расцеловала в обе щеки. От неожиданности я даже вырываться не стал, а если бы и попробовал, так не сумел бы…

— Мадмуазель Салтыкова! Наталья!

— Да мадам, виновата…

— Две недели, по три часа после уроков. Посидите, подумаете о своем поведении.

— Да мадам, виновата, но уж очень хотелось Ивана Александровича поцеловать. А тут, сам бог велел…

— Мадмуазель, четыре недели.

Барышня-гренадер удалилось, гордо держа спину, а мадам Бернс встала передо мной, словно прикрывая от своих учениц. Этак ведь, зацелуют… А потом все дружно станут после уроков сидеть.

Когда девчонки разошлись, госпожа директриса попросила:

— Вы уж на барышню не слишком сердитесь.

— На которую? На Наташу или на Полину?

— На обеих, — рассмеялась мадам Бернс. — Это я попросила Полину сделать для вас сюрприз. А про песни — вы уж меня простите, но очень много разговоров ходит о ваших песнях. Грех не воспользоваться, если ваша сестра моя ученица… Она даже гитару сама выбрала, сказала, что не только с вашей супругой, но и с сестрой советовалась.

Да, заговор.

— О вас и раньше мои ученицы были наслышаны, читали о вас, и ваши рассказы обсуждали, спорили, а теперь, после той статьи о ночном бое, вы взлетели на недосягаемую высоту. Прямо-таки, легендарный герой. Знаете, как завидуют вашей названной сестричке? А заодно и Наташе, потому что ей посчастливилось пообщаться с вами. А уж как барышни теперь ей завидовать станут, что удалось самого Чернавского поцеловать! А теперь все прочие гимназии нам станут завидовать — ну-ко, сам Чернавский у нас пел!

— Надеюсь, моя супруга о поцелуе не узнает, — вздохнул я.

— А вы ей сами скажите, — посоветовала Маргарита Гурьевна. — Думаю, ваша жена ревновать вас не станет, поймет все правильно.

Ох, не знаю. Вот мне, лично, не понравилось бы, если бы Леночку поцеловал в обе щеки какой-нибудь гимназист.

— А за клинок вам огромное спасибо, — поблагодарил я. — Шпага времен Елизаветы — историческая редкость. Может, чья-то реликвия?

— Да уж какая там реликвия, — отмахнулась директорша. — Эта шпага в моем доме лежала, покойный дядюшка откуда-то притащил. Говорил, что принадлежала некому Грюнштейну, но кто это — я уже и не вспомню. Знаю, что гвардеец, из лейб-кампании.

— Зато мне немного о нем известно, — сообщил я. — Петр Грюнштейн, он и на самом деле из тех гвардейцев, которые возвели Елизавету на престол. Если не ошибаюсь, его за это бригадиром сделали, а потом и в генерал-майоры произвели. — Увидев в глазах мадам Бернс удивление, поспешно сказал:

— По странному совпадению, недавно читал работу по дворцовым переворотам, фамилия в памяти отложилась[1].

О том, что Грюнштейн, взлетев в верхние эшелоны власти, повел себя, мягко говоря, не слишком красиво, я промолчу. И о том, что его отправили в ссылку в Великий Устюг за пьяную драку с родственником Разумовского, фаворита императрицы, тоже говорить не стану.

Зато на душе стало гораздо легче. Если ты владеешь клинком, который некогда принадлежал настоящему воину — это одно, придется соответствовать, да и носить такую шпагу неловко, совсем другое, если оружие принадлежало придворному интригану, пусть и в генеральском градусе.

Перед тем, как выйти из гимназии, поцеловал руку мадам Бернс, а та, ненадолго задержав мою руку в своей, смущенно сказала:

— Иван Александрович, я вас очень прошу — берегите себя. Если не для себя самого, то для вашей супруги, а еще для тех, кто вас любит. И для нас, ваших читателей. Ваше «Обыкновенное чудо» — это чудо. Да и другие рассказы чудесны.

Я еще раз поцеловал руку директорши, вздохнул:

— Я же не специально приключения для себя ищу, они сами лезут. Цепляются, словно репей к хвосту.

— Образно, — еще раз улыбнулась мадам Бернс. — Но все-таки, берегите себя. И Оленьке Веригиной, то есть, графине Чернавской-старшей привет передайте.

Когда я явился в Окружной суд с исторической реликвией в руках, меня окликнул наш швейцар.

— Ваше высокоблагородие, вам тут посылочку доставили.

Дядька передал мне длинный предмет, завернутый в дорогую бумагу. Уже глядя на посылку, можно понять, что за подарок.

— А кто доставил? — поинтересовался я, забирая сверток.

— Не могу знать, — отозвался служитель, разводя руками. — Одно скажу — посыльный не простой, а при ливрее.

И кто такие? При ливрее, из какого-то великокняжеского дома, потому что иные посыльные ливреи не носят.

В кабинете я положил сверток на стол и принялся его разворачивать. Ну да, так оно и есть.

Если я что-то понимаю в шпагах — а я в них ничего не смыслю, но даже для дилетанта понятно, что оружие не наше, а иностранное. И старое. Не настолько, как то оружие, что подарила мне мадам Бернс, но ему лет пятьдесят, а то и все семьдесят. Обнажив клинок, узрел надпись на французском языке «Vive l’empereur!». Который император по счету? Пожалуй, что первый. Эх, Сергей Николаевич Веселов, если узнает, удавится от зависти.

К клинку приложена записка.

«Господину Чернавскому отъ почтателэй его таланта».

Ни имени, ни подписи. Почерк женский, красивый, не совсем оформившийся, с парой ошибок. Какая-то барышня? Может, хранительница ордена святой Ксении, Ксения Александровна? Великая княжна прислала в подарок русскому чиновнику французскую шпагу? Нет, вряд ли. Здесь даже не в патриотизме дело — «трофейное» оружие не зазорно носить, а в возможностях. Откуда у девочки-подростка, будь она трижды «великой», французское оружие? Да и ошибки смущают…

И кто же это таинственная дарительница?

[1]Врет главный герой, и не краснеет. Вот что он мог читать: