Страница 91 из 100
Под потолком взвывает сирена — оглушительно, на весь дом, — и одновременно с ней воет что-то во мне.
Потому что комната — уже не комната.
Комната — это лестница. Наша лестница. Мне пять лет, на мне пижама с зайцами, снизу поднимается оранжевое, и оно ревёт — огонь ревёт, как зверь, этого не показывают в кино, — и дым ест глаза, и я не могу пошевелиться, я никогда не могу пошевелиться...
Ноги врастают в пол. Лёгкие сжимает обручем. Чёрные кляксы плывут по краям зрения, съедая горящую штору, съедая дверь, съедая всё...
Дверь.
ДВЕРЬ, АЛЁНА. Сирена. Замки. Двери разблокированы — ты сама это устроила, беги!!
Я не знаю, чей это голос — его или мой, они давно перемешались, — но он бьёт, как пощёчина, и тело отмирает. Я хватаю с кровати покрывало, накидываю на голову — «замотал меня в куртку с головой», Миша, четырнадцать лет, я помню, тело помнит — и вываливаюсь в коридор.
Коридор — в дыму.
Он уже здесь. Он быстрее меня, он всегда быстрее — ползёт по потолку серым брюхом, стелется, жжёт глаза. Внизу орут, топочут, сирена воет, где-то звенит стекло. Я иду вдоль стены, пригнувшись, кашляя в покрывало, к лестнице, туда, где воздух...
И вижу его.
Миша.
Он бежит по коридору первого этажа — я вижу его сверху, через перила, сквозь дымные полосы. Без пиджака, в рубашке, лицо жёсткое, собранное. Живой. Целый. Брат.
— МИША!! — крик раздирает мне горло вместе с дымом. — Миша, я здесь!! Наверху!!
Он слышит.
Он останавливается — на полушаге, как вкопанный, — и вскидывает голову. Наши глаза встречаются через дым, через перила, через одиннадцать лет.
Совсем как тогда. Точь-в-точь как тогда: я наверху горящей лестницы, он внизу, и дым между нами, и весь мир решается в одну секунду.
Тогда он шагнул в огонь.
Секунда.
Я вижу, как его взгляд — быстрый, цепкий, оценивающий — скользит по мне. По лестнице, по дыму, по огню, который уже выползает из моей комнаты в коридор. Что-то щёлкает в его глазах. Какой-то счёт. Какая-то бухгалтерия, сведённая за полсекунды.
И он отворачивается.
Разворачивается — и бежит. Не к лестнице. Не ко мне. В кабинет — я вижу, как он рвёт дверь, как хватает со стола сумку, чёрную кожаную сумку, как сгребает туда ноутбук, папки...
Документы. Деньги. Кассу.
Он выбрал за полсекунды. Между мной — и сумкой. И выбрал не меня.
Я стою на горящем втором этаже чужого дома и смотрю, как сгорает последнее. Не штора. Не обои. Мальчик с обожжённой спиной, который одиннадцать лет жил у меня внутри, — вот кто сейчас сгорает, окончательно, дотла, и пепла не останется.
Его не было уже давно, Алёна. Ты просто хоронила его дольше всех.
А потом потолок надо мной трещит — знакомым, тем самым, из кошмаров, треском, — и я кричу.
Илья
Её крик я слышу через сирену, через ор охраны, через собственный пульс.
Второй этаж. Левое крыло. Там, где горит.
Горит — я понял это ещё во дворе, когда завыла сигнализация и в окне второго этажа заплясало оранжевое. Понял — и внутри у меня всё оборвалось и сложилось одновременно: пожар в её крыле, в её комнате. Либо её убивают. Либо...
Либо это она. Мелкая отчаянная коза с коробком спичек. Устроила мне отвлекающий манёвр. Она. Мне.
Аленёнок, если мы выживем, я тебя убью.
Лестницу я беру через три ступени, снося с дороги какого-то охранника — тому уже не до меня, всем уже не до всего: дом горит по-настоящему, быстро, зло, синтетика и лак занимаются, как порох. Коридор второго этажа — в дыму по грудь. Из дальней двери хлещет пламя.
— АЛЁНА!!
— Илья!.. — слабо, слева, из дыма.
Она — у стены. Комок из покрывала, из-под которого — белое лицо, огромные глаза, копоть на щеке. Живая. Живая, живая, живая — в грудаке что-то разжимается на одну секунду и тут же сжимается обратно, потому что между нами — участок коридора, где горит уже потолок.
— Стой там!! Не двигайся!!
Мокрым — хрен там, сухим, никаким — рукавом закрываю морду и иду. Сквозь. Жар бьёт по плечам, что-то сыплется сверху, воздух дерёт глотку, как наждак. Три метра. Два. Она тянется ко мне из своего кокона, губы шевелятся — «пришёл, ты пришёл» — я сгребаю её, вдавливаю в себя, накрываю покрывалом с головой...
Треск.
Тот самый треск — я слышу его спинным мозгом, я не вижу, но знаю: притолока. Горящая. Идёт вниз.
Времени нет ни на что, кроме одного.
Я разворачиваюсь, закрываю её собой — всей спиной, всем, что есть, — и сгибаюсь над ней, вжимая её в пол, в себя, в самую середину мира.
Удар.
Спину, между лопаток, обдаёт таким, что белеет в глазах. Запах палёного — моего палёного. Боль приходит через секунду — злая, жадная, во всю ширину, — и я рычу сквозь зубы, стряхиваю с себя горящую дрянь, как когда-то, наверное, стряхивал её четырнадцатилетний пацан в отцовской куртке.
Вот, значит, каково тебе было, Одинцов. Понял. Оценил. Только я, в отличие от тебя, с этой отметиной проживу так, чтоб её не пришлось прятать под футболкой.
— Илья!.. Илья, ты горишь, ты!..
— Потом!! — хватаю её на руки — она лёгкая, она всегда была лёгкая, сорок восемь килограммов всей моей жизни — и несу. Через дым, по лестнице, которая ещё держит, через холл, где мечутся тени и никому нет дела, через выбитую кем-то дверь — в ночь, в воздух, в холод.
Воздух.
Она кашляет мне в шею — судорожно, взахлёб, вцепившись в меня обеими руками так, что не отодрать. И сквозь кашель, сквозь сирену, сквозь всё — шепчет, бредово, по кругу:
— Ты пришёл... ты за мной пришёл... я знала... я считала до ста, а ты пришёл...
— Пришёл, — говорю я ей в макушку, унося её от дома, от жара, к воротам. — Куда б я делся. Волки своих не бросают, Аленёнок. Даже таких бестолковых, которые дом поджигают вместо дымовой шашки...
— Я не... я хотела маленький...
— Маленьких пожаров не бывает. Лекция потом. Дыши.
Глаза у меня слезятся от дыма — двор плывёт, ворота плывут, за воротами уже мигает синим: Клим, родной, успел, гнал, наверное, как ненормальный. Двое из охраны стоят мордами в гравий, третий бежит к лесу — добегается. Пожар ревёт за спиной, окна лопаются одно за другим.
Я почти дохожу.
Почти.
— Стоять.
Голос — сзади и сбоку. Спокойный. Ровный. Страшный именно этой ровностью посреди воющего ада.
И раньше, чем я успеваю развернуть корпус — полуслепой, с обожжённой спиной, с ней на руках, — её выдёргивают у меня.
Алёна
Мир рвётся пополам.