Страница 90 из 100
Глава 43
Глава 43
Глава 43
Илья
Три сорок утра.
Я лежу в мокрой траве за периметром, смотрю через прицел ночника на забор и слушаю в ухе, как Клим орёт на меня шёпотом. Есть у него такой талант — орать шёпотом.
— Илья, группа будет через сорок минут. Сорок минут, слышишь?! Дождись. Я тебя как напарник прошу, как человек — дождись группу, идиот!
— Через сорок минут будет поздно.
— С чего ты...
— С того, что во дворе — три тачки с прогретыми движками, Паха. Прогретыми. В четыре утра. Они не в десять в банк собираются. Они уходят сейчас. Что-то поменялось.
Тишина в наушнике. Клим соображает быстро — за это я его и люблю.
— Банк... — выдыхает он. — Они не поедут в банк. Проверка, мониторинг — Лев дёрганый, он почуял. Плюнул на бабки?
— Лев на бабки не плюёт. Значит, придумал, как взять их по-другому. Доверенность под дулом, нотариус карманный — хер знает. Но сестру он повезёт с собой. Через границу. И там она ему будет нужна ровно до первой подписи.
— Илья...
— Отбой, Клим. Гони группу. Я пошёл.
— ИЛЬЯ!!
Вытаскиваю наушник.
Всё, Романов. Теперь тихо. Теперь ты — не опер, не отстранённый старлей, не человек с похороненной карьерой. Теперь ты просто волк, который три дня шёл по следу. И след кончается вон за тем забором.
Периметр я срисовал за час лёжки. Двое ходят по кругу — семь минут круг. Один в будке у ворот — курит, четвёртый окурок за час, дисциплина ни к чёрту. Камеры по углам — стандарт, мёртвая зона у северо-восточного угла, там старая ель легла веткой на забор и никто не почесался спилить.
Дилетанты. Богатые, наглые дилетанты.
Окно её комнаты я вычислил ещё с вечера — единственное на втором этаже, где свет погасили, а штора потом дважды шевельнулась. Кто-то стоял за ней и смотрел в темноту.
Смотри, Аленёнок. Смотри внимательно.
Ель. Забор. Перекат через верх — тихо, на полусогнутые, как сам учил. Мёртвая зона. Теперь двадцать метров открытого газона до стены дома — между вторым и третьим фонарём, в такт обходу...
Пошёл.
Алёна
Я не сплю.
Я лежу в одежде поверх шёлкового покрывала, сжимаю в кармане коробок и слушаю дом. Дом сегодня другой. Дом сегодня гудит — внизу с вечера хлопают двери, во дворе рычат прогреваемые моторы, чужие голоса ходят по коридорам быстрее обычного.
Что-то изменилось. Что-то сдвинулось в их плане — я не знаю что, но телом чувствую: до трёх ночи никто ждать не будет. Уходят раньше.
А это значит — банка не будет. Значит, подпись возьмут по-другому. А значит...
Не додумывай. Дыши. Раз. Два.
И тут — крик.
Со двора, короткий, злой:
— Стоять!!
Выстрел.
Я слетаю с кровати раньше, чем понимаю, что двигаюсь. Прилипаю к окну сбоку, из-за шторы, как учили — не подставляя силуэт.
Двор кипит. Лучи фонарей мечутся по газону, лает собака, кто-то орёт «периметр, проверить периметр!», от ворот бежит охранник, на бегу выдёргивая что-то из-за пояса. У гаража — возня, тени, глухой удар, тело оседает на гравий и больше не встаёт.
Одна тень движется не так, как все.
Все — суетятся. Мечутся, орут, светят. А эта — идёт. Через хаос, через лучи, экономно, страшно, как нож сквозь воду. Перекат за угол. Удар. Тишина в той точке двора — и тень уже в другой.
И моё сердце узнаёт его раньше глаз.
Илья.
Он пришёл.
Он пришёл за мной — ночью, один, через забор, в дом, набитый вооружёнными людьми. За мной. За той, которая сказала ему «ты хуже тех, в масках». За той, которая сбежала через окно и ревела в его куртку.
Волк пришёл за своим оленёнком.
Из глаз брызгает — само, я даже не замечаю, — и одновременно внутри включается что-то ясное и звонкое, как выстрел. Хватит. Хватит быть той, которую спасают. Он там один против всех — а я тут стою за шторой и жду, когда меня вынесут на ручках?
Нет уж, Илья Сергеевич. Плохо ты меня учил, что ли?
Думай, Одинцова. Думай, как он учил. Их много, он один. Что ему нужно? Хаос. Неразбериха. Чтобы охрана рвалась в десять сторон сразу, чтобы двери открылись, чтобы всем стало не до девчонки на втором этаже.
Что делает неразбериху лучше всего на свете?
Мой взгляд падает на штору. Тяжёлую, плотную, до пола.
И рука сама вытаскивает из кармана коробок.
Пожарная сигнализация. Я видела датчики на потолках — белые кругляши, здесь всё по последнему слову. Дым — сирена — паника — разблокированные двери, эвакуация, охрана мечется... Маленький огонь. Совсем маленький. Контролируемый. Штора, угол, я тут же собью пламя, главное — дым...
Пальцы не слушаются.
Вот теперь — не слушаются. Одно дело держать коробок в кармане, как талисман. Другое — открыть его. Достать спичку. И сделать то, чего я не делала никогда в жизни, ни разу, ни при каких...
Ледяная волна стартует от копчика — знакомым маршрутом, как трамвай по рельсам. Пальцы колет. Лёгкие сжимаются до размеров спичечного коробка — какая ирония, господи...
«Страшно не то, что в руке. Страшно, когда никто не держит руку».
— Держу, — шепчу я себе. Вслух. — Сама держу. Слышишь, Романов? Сама.
Коробок открывается. Спичка — тонкая, лёгкая, обыкновенная — ложится в пальцы.
«Огонь делает то, что я ему говорю. Не он решает. Я решаю».
Я решаю.
Чирк.
Осечка — рука дёрнулась. Внизу грохочет, кто-то бежит по лестнице, времени нет, времени совсем нет...
«Выдох. Плавно. Не дёргай».
Выдох.
Чирк.
Пламя.
Маленький жёлтый лепесток вырастает над моими пальцами — и я смотрю на него, и мир не заканчивается. Сердце лупит в горле, ладонь мокрая, но я держу. Я. Держу. Огонь.
— Появись, — шепчу я ему, поднося к краю шторы. — И веди себя прилично.
Ткань занимается послушно, почти вежливо — оранжевый язычок лижет подол, ползёт вверх, я отступаю на шаг, глядя, как рождается дым, серый, густой, идущий к белому кругляшу на потолке...
А потом штора вспыхивает вся.
Разом. С мягким страшным звуком — «фух» — как будто кто-то выдохнул в комнату. Пламя взлетает по ткани к карнизу, перекидывается на тюль, тюль исчезает за полсекунды, огонь трогает обои, пробует их на вкус — и они ему нравятся...
Синтетика. Пропитка. Дорогие горючие тряпки в дорогом горючем доме.
— Нет... — я пячусь. — Нет-нет-нет, стой, я не... я не так...
Огонь не слушает.
Огонь никогда не слушает — вот что я знала всегда, с пяти лет, вот что я забыла на одну самонадеянную минуту. У него нет хозяина. Хозяин — это иллюзия, которую он позволяет, пока маленький.