Вторая жена поневоле

Она опускается на край второго кресла. В комнате сразу становится ещё тише. Даже мать меняет позу, словно окончательно убеждается: обычными разговорами этот вечер не закончится.

Я обвожу взглядом родных. Именно ради этого собираю их вместе. Не хочу, чтобы мать узнала от кого-то постороннего, а потом заявила, что я опозорил её перед людьми и даже не счёл нужным предупредить. Не хочу, чтобы Диляру или Нуржана застали врасплох вопросами. В моей жизни многое меняется, и семья должна узнать об этом от меня. Но разрешения я ни у кого просить не собираюсь.

— Я приехал, чтобы лично сообщить вам о своём решении, — начинаю спокойно. — После развода с Зариной я женюсь на Асель и усыновлю детей.

Диляра удивлённо округляет глаза. Нуржан медленно выпрямляется, но ничего не говорит. Мать смотрит на меня несколько секунд, а потом резко хватается рукой за грудь.

— Аллах! — выдыхает она, прикрывая глаза. — Ты совсем голову потерял.

Я не двигаюсь. Мать хватается за сердце всякий раз, когда кто-то из нас поступает не так, как она решила. В детстве это заставляло меня немедленно замолчать и почувствовать себя виноватым. Сейчас — нет.

— Мама, убери руку, — говорю ровно. — Мы оба знаем, что с сердцем у тебя всё в порядке. Неделю назад ты проходила обследование.

Её глаза распахиваются.

— Ты ещё смеешь говорить со мной таким тоном?

— Каким?

— Эта женщина снова влезла в нашу семью! — мать повышает голос и ударяет ладонью по колену. — Снова! Сначала Мухтар, теперь ты. Она и тебя с пути сбила, как когда-то сбила его. Я с самого начала знала, что этим всё закончится. Стоило тебе привезти её в Алматы, поселить рядом, начать решать её проблемы…

— Хватит.

Я произношу это негромко, но мать останавливается на полуслове. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга. Я не позволяю ей вмешиваться в дела, но всегда слушал наставления, потому что она моя мать. Сегодня терпеть не собираюсь.

— Никогда больше не говори, что Асель сбила Мухтара с пути, — продолжаю я, отчётливо произнося каждое слово. — Мухтар был взрослым мужчиной. Он сам принимал решения, сам совершал ошибки и сам отвечал за последствия. Асель была девятнадцатилетней девочкой, которую он украл. Она не хотела оставаться, но вы надели на неё платок. Она родила ему двоих детей, жила так, как он заставлял, терпела его долги, проблемы. А после его смерти осталась без дома и денег с больным ребёнком на руках.

Лицо матери застывает. Она не ожидала, что я произнесу это вслух, да ещё при младших. В нашей семье принято говорить о Мухтаре либо хорошо, либо ничего. Смерть словно освобождает его от ответственности за всё, что он сделал при жизни. Но я больше не позволю использовать память о брате как оружие против Асель.

— Ты обвиняешь родного брата ради чужой женщины? — спрашивает мать упавшим голосом.

— Я никого не обвиняю. Я называю вещи своими именами. И Асель мне не чужая. Она — моя женщина. Скоро станет моей женой. А дети станут моими сыновьями не только по крови, но и по закону.

— Они и так твои племянники! Зачем тебе усыновлять их?

— Затем, что я воспитываю их и теперь отвечаю за них.

— Ага правильно говорит, — неожиданно произносит Нуржан.

Мать резко поворачивает к нему голову.

— Тебя никто не спрашивает.

— Он собрал нас всех, значит, это касается и нас, — спокойно отвечает брат. — Мы с Дилярой приезжали к женге и мальчикам. Она хорошая женщина. А Арман и Омар любят Алихана.

Встречаемся взглядами с Нуржаном. В его поддержке нет желания мне угодить. Он говорит то, что думает, даже понимая, что навлечёт на себя материнский гнев. Значит, не зря я столько лет учил его не прятаться за чужими спинами.

— И я рада, — добавляет Диляра. — Женге добрая. И если ага её любит, а она любит его, то я буду рада за них.

— Замолчи, — бросает ей мать. — Ты ещё слишком молода, чтобы рассуждать о таких вещах.

— Я не настолько слепа, чтобы не понимать, когда человек счастлив, — возражает Диляра.

— Вы оба ничего не понимаете! — мать оглядывает Нуржана и Диляру так, словно они её предали. — Вы поддерживаете его, потому что боитесь возразить. А он ужасно поступает с Зариной. Эта женщина четыре года была ему женой, уважала нашу семью. А теперь он решил вышвырнуть её ради этой!

— Я никого не вышвыриваю, — жёстко поправляю я. — Мы с Зариной оба приняли решение развестись.

— Она бы никогда не захотела развода, если бы не появилась эта Асель!

— Ты не знаешь ничего о том, что между нами происходит.

— Зато я знаю Зарину. Она была тебе хорошей женой. Образованная, воспитанная, из достойной семьи. С ней не стыдно в обществе показаться. А эта капкарашка ("чернушка", от слова кап-кара - очень черный) — что она из себя представляет? Что? Ни образования, ни семьи нормальной!

Последние слова ещё не успевают отзвучать, а я уже подаюсь вперёд. Ладони ложатся на подлокотники кресла, пальцы сжимаются. Внутри поднимается холодная ярость.

— Ещё одно оскорбление в адрес Асель — я встану и уйду.

Мать растерянно моргает.

— Ты мне угрожаешь?

— Я обозначаю границу. Чем тебе не угодила Асель? Тем, что с аула? Или она недостойна тебя, потому что с девятнадцати лет не по своей воле жила с твоим сыном? Потому что вместо института рожала и растила его детей? Ты обвиняешь её в том, что она не получила образования, хотя прекрасно знаешь, почему у неё не было такой возможности.

— Но Зарина…

— Зарина хотела отжать при разводе половину моей доли в бетонном заводе.

В комнате повисает тишина.

Мать хлопает глазами и несколько секунд просто смотрит на меня. Даже рука, которой она до этого нервно перебирала край платка, замирает.

— Что?

— Вот так, — отвечаю я. — Мы давно планировали этот развод. Задолго до того, как я узнал, что дети остались без дома. Но не могли оформить его сразу, потому что к нам заходили инвесторы. Любые разбирательства, раздел имущества и суды поставили бы сделку под угрозу. А Зарина решила, что имеет право потребовать половину моей доли.

— Может быть, она сказала это в сердцах…

— Нет. Через адвоката. С расчётами, документами и перечнем имущества.

Мать молчит. По её лицу видно, как она пытается соединить привычный образ идеальной невестки с тем, что слышит сейчас.

— И, как ты понимаешь, свою долю я делить не хотел, — продолжаю я. — Потому что Зарина не имеет к заводу никакого отношения, чтобы требовать его половину.