Страница 82 из 96
Глава 40.
Глава 40.
*Алихан*
К дому матери я приезжаю ближе к вечеру. Небо над Алматы уже затянуто плотными серыми облаками, с гор тянет прохладой, а ветер гоняет по двору опавшие листья. Я едва успеваю заглушить двигатель, как входная дверь распахивается и на крыльцо выбегает Диляра. На ней тонкая домашняя кофта, лёгкие брюки, волосы распущены, а на ногах — шлепки и носки.
— Ты почему раздетая? — спрашиваю я вместо приветствия, выбираясь из машины. — На улице холодно. Простудишься.
— И я тоже рада тебя видеть, ага, — смеётся она и, сбежав с крыльца, обнимает меня.
Притянув её к себе и чмокнув в лоб, тут же хмурюсь, почувствовав сквозь тонкую ткань кофты холод её спины.
— Диляра, я серьёзно. Хотя бы куртку накинула.
— Я всего на минуту выбежала.
— Чтобы заболеть, и минуты хватает.
— Ладно-ладно, — вздыхает она, но обнимает крепче, утыкаясь лицом мне в грудь.
Для меня она навсегда останется девочкой, даже если уже давно выросла, получила образование и научилась спорить так, что иногда заставляет замолчать даже мать. Нежная, красивая, избалованная всеобщей любовью, но не капризная эгоистка. В ней есть стержень, который сразу не заметишь. Он прячется за мягкой улыбкой, лёгкостью, привычкой отшучиваться, но я знаю: если жизнь прижмёт, Диляра не согнётся.
— Как дела? — спрашиваю.
Диляра выразительно закатывает глаза и понижает голос, хотя до дома отсюда несколько метров:
— У меня нормально. А мама сегодня не с той ноги встала.
— Она когда-нибудь встаёт с той?
Диляра прыскает со смеху, но тут же прикрывает рот ладонью и оглядывается на окна.
— Тихо. Услышит.
— Пусть слышит.
— Вот сам ей это и скажешь. Я жить хочу.
Дверь снова открывается, и на крыльце появляется Нуржан. Он уже не выбегает, как Диляра, а спускается спокойно, застёгивая на ходу куртку. Высокий, крепкий, собранный. В его движениях нет суеты, а во взгляде — беспечности, которая когда-то раздражала меня в Мухтаре.
— Ассаламу алейкум, ага.
— Уалейкум ассалам.
Нуржан подходит, и мы крепко обнимаемся. Я хлопаю его по плечу по-отечески, как привык с тех пор, как он едва доставал мне до груди и смотрел снизу вверх, пытаясь понять, похвалю я его или снова найду, к чему придраться.
Я всегда строг с ним. Иногда даже слишком. Когда перевёз их в Алматы, первым делом отдал Нуржана в хорошую школу и записал на плавание и английский. Никакой праздности, никаких бесконечных гулянок, друзей до утра и разговоров о том, что молодость одна и нужно успеть пожить. Я не позволяю ему бросить начатое, не даю отступить, не спускаю опозданий. Пока другие считают, что младшего нужно пожалеть и дать ему время, я давлю сильнее.
Потому что перед глазами у меня постоянно стоит Мухтар.
Его я тоже когда-то хотел вытащить. Хотел помочь, направить, заставить взяться за голову, но потом он меня предал, и больше я не собирался с ним возиться. Но когда ему понадобилась моя помощь, меня рядом не оказалось. Я до сих пор могу сколько угодно убеждать себя, что Мухтар сам выбрал свою дорогу, что он был взрослым мужчиной и отвечал за собственные поступки. Только вина от этих разумных доводов меньше не становится.
Наверное, поэтому за Нуржана я взялся слишком жёстко. Иногда ломаю его планы, не спрашивая, чего он хочет. Иногда требую больше, чем имею право. Он злится, спорит, пару раз даже хлопал дверью, но всё равно возвращался и делал то, что должен. Он работает, развивается и держит слово. Не ищет лёгких денег и не бежит от ответственности. Из него вырос мужчина, на которого можно положиться: трудолюбивый, надёжный, лояльный.
Я смотрю на него и чувствую одновременно гордость и тревогу. Страх за младших вообще не проходит. Они взрослеют, становятся самостоятельными, строят свои жизни, а ты всё равно мысленно идёшь на шаг впереди, высматривая яму, в которую они могут угодить. Один раз я уже не уберёг брата. Второго раза не будет.
— Как ты? — спрашиваю я.
— Нормально. Сегодня раньше освободился. Очень интересно, о чём ты хочешь поговорить.
— Да-да, и мне тоже, — подхватывает Диляра. — Правда, я, кажется, понимаю. Поэтому, наверное, мама не в духе.
Мы с сестрой переглядываемся, а брат усмехается.
— Я снова всё пропустил.
Диляра смеётся, обхватывает себя руками и переминается с ноги на ногу.
Влияние матери на неё беспокоит меня всё сильнее. Фариза-ханым любит детей, в этом я никогда не сомневаюсь, но её любовь слишком часто становится поводком. Она заранее знает, как Диляре следует жить, за кого выходить замуж, с кем дружить, что надевать и какое мнение иметь. Пока сестра смеётся и отмахивается, но я вижу, как она закипает внутри.
Я уже несколько недель думаю о том, чтобы отправить её за границу в магистратуру. Пусть сама снимает жильё, планирует расходы, отвечает за учёбу и принимает решения, не ожидая одобрения матери. Пусть хотя бы несколько лет проживёт, не оглядываясь и не спрашивая себя, что скажет Фариза-ханым. Диляре нужна свобода, пока её мягкость не приняли за покорность и не попытались решить за неё всю дальнейшую жизнь.
Мать, конечно, будет против. Скажет, что молодой незамужней девушке нечего делать одной в чужой стране. Обвинит меня в том, что я разрушаю семью и отрываю сестру от родных. Возможно, устроит скандал. Но её недовольство меня не пугает. Если я что-то решил, переубедить меня трудно, а когда дело касается будущего младших — почти невозможно.
— Всё, пошлите, — говорю я Диляре и разворачиваю её к дому.
В гостиной мама смотрит турецкий сериал, сидя на диване и положив руку на подлокотник. На низком столике перед ней стоит стакан с водой и ваза с фруктами.
Мама не поднимается мне навстречу. Только следит за мной тяжёлым взглядом, в котором уже читается недовольство. Значит, Диляра не преувеличивает. Мать действительно не в настроении, хотя я почти уверен: причина не в том, с какой ноги она сегодня встала. Она догадывается, зачем я приехал, и заранее готовится к бою.
Я подхожу, наклоняюсь и целую её в щёку.
— Здравствуй, мама.
— А, сынок, — отвечает она сдержанно. — Наконец-то вспомнил дорогу в родной дом.
Я никак не реагирую на укол. Прохожу к креслу напротив и сажусь, расстегнув пиджак. Нуржан устраивается на диване рядом с матерью, а Диляра задерживается возле стола.
— Я поставлю чай, — говорит она. — Вода уже остыла.
— Не надо, — останавливаю её. — Сядь.
— Я быстро.
— Не суетись. Сядь.