Страница 1 из 11
Лесли Ф. Стоун. Человек, сразившийся с мухой
© Leslie F. Stone. The Man Who Fought a Fly, "Amazing Stories", October 1932
Ничто в светлой, уютной комнате, где располагалась лаборатория профессора Дункана Трента, не напоминало о средневековом алхимике с его покрытыми пылью фолиантами, чадящим горном, чучелом крокодила и пустыми человеческими черепами. Лаборатория размещалась в перестроенной оранжерее старого дома, служившего профессору одновременно жилищем и местом работы. Три стены были стеклянными, а всю крышу занимал световой фонарь, через который солнечные лучи свободно лились внутрь, озаряя здоровые, пышно цветущие растения. Они стояли в длинных ящиках вдоль окон или на специальных подставках. Даже в пасмурную погоду здесь было светло и приятно. Лишь невысокие рабочие столы, заставленные прозрачными стеклянными сосудами всевозможных форм и размеров, шкаф вдоль задней стены с рядами бутылей, снабжённых этикетками с загадочными научными названиями, да порой доносившийся резкий химический запах выдавали то, что эта комната принадлежит науке.
Поддерживать лабораторию в образцовом порядке было обязанностью Майка Тьюри. Каждый день он мыл красно-синий плиточный пол мыльной водой, смахивал пыль со столов и приборов, тщательно промывал стеклянную посуду, которую профессор велел приготовить для очередных опытов. Затем аккуратно поливал растения в горшках, приносил из сада свежесрезанные цветы, расставляя их по многочисленным вазам и чашам, пропалывал и подрезал цветы в ящиках. Иногда Майк становился и помощником профессора, когда тому требовалась вторая пара рук для особенно тонкой работы. Искалеченный войной ветеран нашёл для себя и своей жены спокойную и по-настоящему приятную жизнь на службе у профессора. Трент ценил его и нередко делился с бывшим фронтовиком своими последними открытиями – а порой и неудачами.
Сегодня в лаборатории всё уже было закончено, оставалось лишь полить растения. С этим Майк немного запоздал, потому что решил сперва вымыть все вазы и цветочные чаши. Теперь он, слегка прихрамывая и держа в руках тяжёлые лейки, вошёл в лабораторию. Хромота его была почти незаметна, хотя в сырой апрельский день, когда небо было затянуто низкими тучами, раненая нога ныла сильнее обычного.
– Мэри!
Раздался грохот. Лейки выскользнули из внезапно ослабевших рук, с бульканьем выплёскивая воду на кафельный пол. Майк, всегда такой собранный и расторопный, застыл как вкопанный возле французского окна лаборатории. Разинув рот от изумления, он уставился на свою жену: она сидела в одном из обтянутых ситцем стульев хозяина, покойно сложив руки на коленях, а её голова и тело были залиты золотистым сиянием, исходившим от расположенной над ней лампы.
С первого же взгляда было ясно, что лампа эта была необычной. Её абажур представлял собой блестящую металлическую чашу на высокой стойке, а льющийся из неё золотистый свет таил в своей глубине какой-то зловещий отблеск. Он рассекал серую полутьму комнаты, словно лезвие ножа.
– Мэри!
Второй крик Майка превратился в пронзительный вопль. Не каждому доводится увидеть, как его полнотелая жена прямо на глазах становится ребёнком, а именно это и происходило. Когда он впервые заметил её, Мэри, женщина с пышными формами, ростом около пяти футов четырёх дюймов, уже уменьшилась до каких-нибудь четырёх футов пяти дюймов. И за то время, что прошло между первым и вторым возгласом Майка, она стала ещё меньше. Она никак не реагировала на его крики и оставалась неподвижной; Майк заметил, что её глаза закрыты, а дыхание прерывисто.
Второй крик вывел Майка из оцепенения, вызванного первым испугом, и в следующее мгновение он стремительно бросился вперед, с поразительной быстротой преодолев разделявшее их пространство. Но злосчастный шнур от лампы стал причиной его падения. Зацепившись за него больной ногой, Майк потерял равновесие и с размаху полетел вперёд. Сила удара опрокинула сразу и стул, и лампу. Голова его с такой силой ударилась о кафельный пол, что он потерял сознание на несколько минут.
Когда стул и лампа с грохотом повалились на пол вслед за Майком, уменьшающееся тело женщины буквально отшвырнуло на ближайший цветочный ящик. Там она и повисла: голова лежала на краю ящика, ноги свешивались вниз; но поскольку она продолжала уменьшаться, становилось ясно, что скоро ящик сможет вместить её целиком. А золотой луч из поваленной лампы, веером расходясь по комнате, всё так же освещал её – как освещал теперь и неподвижное тело её мужа, рухнувшего у самого цветочного ящика!
Несколько минут спустя Майк приподнял пульсирующую болью голову, но это была не единственная часть тела, что болела у него; каждая косточка, каждая мышца ныли так, будто он предавался какому-то новому виду телесных упражнений, заставившему работать абсолютно все мускулы, даже те, о существовании которых он даже не подозревал. Из груди сам собой вырвался стон, потом ещё один; он неожиданно обнаружил, что стонать приятно. Минуты три он упражнялся в этом, пока не понял, что стоны требуют лишних усилий, и прекратил. Вместо этого он попробовал сесть и с удивлением убедился, что это ему вполне по силам. Но что это за странное место?
Вокруг него, насколько хватало глаз – казалось, на целые мили, – простиралась темно-красная равнина. Назвать её ровной можно было лишь условно: вся её поверхность была на редкость бугристой и шершавой. На холмы эти неровности не походили; они больше напоминали воронки – такие же рваные кратеры Майк видел на войне, но сейчас его рассудок был слишком потрясен, чтобы проводить подобные параллели. Он мог думать лишь о том, что происходило с ним прямо сейчас, и тщетно пытался отыскать в памяти хоть что-то похожее. Когда-то эта равнина, казалось, была гладкой и блестящей, словно отполированной. Теперь же её поверхность потускнела, стала шершавой, и только самые высокие края этих странных углублений ещё сохраняли следы былого глянца. Над всем вокруг разливался тусклый сероватый свет. Прикрыв ладонью глаза и напряжённо всматриваясь вдаль, Майк различал на горизонте какие-то смутные, не поддающиеся определению силуэты.