Страница 58 из 105
Но она лишь подносит указательный палец к губам, призывая меня к молчанию. Я никогда не перечила ее наказам, но что, если нас поймают? Может, на нас, как показывают по телевизору, наденут наручники и засунут в патрульную машину? И я больше никогда не увижу своих родителей, разве что за стеклом, общаясь через переговорное устройство?
Видя, что я не двигаюсь с места, Вивьен взбирается на ограду, цепляется за прутья и подтягивается на руках, чтобы перепрыгнуть.
— Тетя! – Я пытаюсь поймать ее за край панджаби. – Тетя, пожалуйста, спустись.
Она спускается – правда, с другой стороны. Неужели попасть в чужой сад так легко?
Вивьен нажимает на кнопку, и калитка открывается. Я делаю несколько шагов вперед в попытке увести тетю отсюда, но она затаскивает меня внутрь.
— Верь мне, Олива, – шепчет она. – Веди себя тихо, а то испортишь сюрприз.
В конце подъездной дороги мы видим элегантную виллу со сверкающими окнами. Строение напоминает мне французский дом из фильмов, которые так любит тетя. Она ведет меня по парку, пока передо мной не открывается удивительное зрелище. Каменный бассейн вдали, простой и квадратный, с кристально чистой водой, а в воде – я ничего не выдумываю, мне вовсе не померещилось от волнения – там, прямо на моих глазах, плещутся десятки розовых фламинго. А другие птицы на лужайке чистят клювами перья и греются на солнце. Фламинго!
Вивьен глубоко вздыхает и опускается на траву. Она приглашает меня сделать то же самое.
Я сажусь, не отрывая глаз от лениво передвигающихся фламинго. Смотрю на их похожие на палки ноги темно-розового цвета, черно-розовые клювы, розоватое оперение. Они гогочут, не обращая на нас внимания.
Вивьен погрузилась в молчание. Время от времени я оглядываюсь по сторонам, в страхе, что кто-нибудь может нас обнаружить – мы проникли на частную территорию и не имеем права находиться в этом райском уголке. Я начинаю беззвучно плакать, сама не понимая почему. От страха, что нас могут здесь увидеть? Из-за брата? Из-за молчания тети? Или из-за птиц, этих больших птиц с розовыми перьями?
— Можешь поплакать, – тихо говорит Вивьен, сжимая мою руку. – Не волнуйся, просто поплачь.
Кажется, она тоже грустит. Заговорит ли она о брате? Расскажет ли она о нем что-нибудь новое? Его первым словом было «Миссисипи», он широко улыбался, любил подарки, его было не слышно за ужином. У него не было времени обзавестись недостатками.
— Первый закон термодинамики, – вдруг начинает тетя, – гласит, что энергия не может быть ни создана, ни уничтожена – только преобразована из одной формы в другую.
Надеюсь, мои слезы не прервут ее рассказ.
— С научной точки зрения, когда человек умирает, его тело служит для питания других живых существ и удобряет землю: оно не перестает существовать после смерти. Следуя этому принципу, душа тоже не может исчезнуть. Она принимает другие формы, но что они из себя представляют, навсегда останется загадкой, самой великой тайной жизни.
Тетя пристально на меня смотрит. Может, она пытается подобрать слова? Ждет от меня какой-то реакции? Я киваю. Мне известно, что в момент смерти душа отделяется от тела, попадает в ад или в рай и продолжает там свое существование.
— Олива, ты что-нибудь знаешь о Шиве?
Она сама мне о нем рассказывала.
— Это индийская статуэтка, которая стоит у тебя на тумбочке, тетя. Которая танцует в огненном круге, задрав кверху ногу.
— Молодец! Ты наверняка заметила, что в правой верхней руке он держит барабанчик – символ созидания. Левая верхняя рука, напротив, держит пламя – символ разрушения. Шива – это божество, танец которого олицетворяет динамическое равновесие процессов созидания и разрушения в мире. А две другие руки как будто говорят нам «не бойся». Мы не должны страшиться ни космических циклов, ни непрерывного чередования рождения и смерти, лежащего в основе нашего существования.
Я немного растеряна, но стараюсь не подавать виду.
— Мне просто хочется сказать, – продолжает Вивьен, – что у нас есть возможность умирать и возрождаться бесчисленное количество раз. Часто мы делаем это, даже не осознавая: сильная боль убивает нас, а когда мы возвращаемся к жизни, мы уже другие. Мы меняемся, но если никто из окружающих не хочет этого принять, если мы сами не желаем этих изменений, то мы просто подавляем их и сохраняем нашу жизнь в ее мертвой форме. Каждый из этих циклов, каждое такое перерождение делает нас мудрее и человечнее.
Я смотрю на нее, как на оракула, и мне больше не хочется плакать.
— Фламинго часто ассоциируется с Фениксом, – продолжает она. – Птицей, возрождающейся из пепла. Еще никто не видел гнезд фламинго, а когда он выходит из воды вместе с испарениями солончаков, создается впечатление, будто он, как Феникс, восстает из пламени.
Вивьен делает небольшую паузу – возможно, чтобы позволить мне представить эту сцену.
— Есть маленькие свободы, которые меняют нас навсегда, Олива, – говорит она, глядя на меня с нежностью. – Потому что множество маленьких свобод образуют одну большую.
Я знала, что никогда ее не забуду. Верила, что у меня хватит смелости стать на нее похожей.
Caveau des Oubliettes – небольшое джазовое заведение с высеченными из камня арочными потолками и подвалом. Не удовлетворившись четырьмя бокалами, выпитыми на голодный желудок на вернисаже, я, как и Виктор, заказываю себе пиво. Я в Париже, через несколько дней уезжаю, тетя так и не объявилась – думаю, у меня достаточно веских причин, чтобы выпить.
Я спускаюсь по каменной лестнице с полной пены кружкой в руке, не раз рискуя споткнуться. Наконец я цепляюсь за жилет Виктора, который, к счастью, успевает схватиться за перила.
В подвале низкие потолки, здесь многолюдно и сыро. Трио музыкантов исполняет джем-сейшн: высокий долговязый блондин играет на виолончели, темнокожий мужчина небольшого роста – на трубе, мужчина с длинными волосами – на ударных.
— Неплохо справляются, – комментирует Виктор, который, кажется, знает в этом толк.
Люди в первых рядах качают головами в такт. Мы выбираем небольшой столик в глубине зала.
— Ну, как прошла твоя деловая встреча? – спрашиваю я.
Виктор отодвигает мою кружку.
— Тебе уже хватит.
Я протягиваю руку через стол, чтобы забрать кружку обратно, но не могу дотянуться.
— Значит, ты встретился с этой пожилой дамой и.. И это был мужчина.
— Что?