Страница 57 из 105
Виктор соглашается со мной, но утверждает, что в квартире им было лучше и что выставки должны проходить в домах художников.
— Платить за то, чтобы увидеть произведения искусства в выхолощенной обстановке музея, когда они полностью вырваны из породившего их контекста, – это все равно что смотреть на животных в зоопарке.
Аалок смеется и закидывает в рот оливку. Он выплевывает косточку в ладонь и заворачивает ее в бумажную салфетку.
— А фламинго? – спрашиваю я. – Даже ни одного наброска на салфетке?
— Вам надо поехать в Камарг, настоятельно рекомендую.
Увешанная драгоценностями женщина отходит от группы людей, с которыми только что беседовала, и машет Аалоку.
— Простите, – говорит он, отстраняясь от нас.
Я отправляюсь на поиски официанта. Он приближается ко мне с подносом, и я беру себе еще один полный фужер.
— Олива! – Аалок подзывает меня к себе.
С ним рядом стоит крупный мужчина в черном велюровом пиджаке и круглых очках в металлической оправе.
— Жерар – известный галерист, – поясняет он. – Ваша тетя не раз покупала у него картины.
— Она одна из моих любимых коллекционеров! – восклицает Жерар, прищурившись. Похоже, это нервный тик.
— О.. ладно. – Я заикаюсь, не зная, как продолжить. – И почему же?
— Она никогда не интересуется ценой, а свой выбор делает, полагаясь исключительно на интуицию. – Жерар снова прищуривается. – Это называется эмоциональное капиталовложение.
Эмоциональное капиталовложение? Никогда не интересуется ценой? Я собираюсь спросить его, что именно он имеет в виду, когда Жерара подзывает женщина с очень длинными каштановыми волосами, ожидающая его, чтобы попрощаться.
— Извини, давай поговорим об этом в следующий раз. Заходи ко мне. – Он роется в кармане пиджака и протягивает мне визитную карточку, еще раз подмигивая. – Заодно расскажешь, как поживает Вивьен, я давно ее не видел.
Каким образом Вивьен может позволить себе приобретать произведения искусства, даже не спрашивая об их цене? И почему Жерар давно ее не видел?
Когда я покидаю галерею, моя голова полна ответов, к которым нет вопросов, и вопросов, на которые у меня нет ответа.
— Мы с Оливой пойдем прогуляться, – говорит тетя, взяв меня за руку.
Родители и бабушка Рената смотрят на нее так, словно пытаются найти жужжащую вокруг нее мошку, но не могут ее обнаружить и с мрачным видом кивают. Так бывает всякий раз, когда мы ходим на кладбище в годовщину смерти моего брата.
Сейчас у тети индуистский период. Сегодня утром после трансцендентальной медитации она вышла к завтраку в чем-то похожем на усыпанный бисером кафтан (на самом деле это был панджаби) и соответствующих образу штанах. На лбу у нее сияла точка шафранового цвета. Она была похожа на индийскую принцессу. Мои родители, завидев ее, вскинули брови с плохо скрываемым раздражением. Уже вчера вечером, за ужином, им пришлось выслушать рассказ о пробуждении кундалини – нашей бессознательной, темной, ядовитой энергии, которая в итоге должна превратиться в светлую силу («Как именно – неизвестно, – услышала я потом их слова. – Может быть, с помощью хатха-йоги и этой нелепой аюрведической медицины?»), чтобы каждый мог отказаться от индивидуального эго в пользу универсального, как учит некий Кришнамурти.
— Ты считаешь, в таком виде можно ехать на кладбище? – спросила тетю только что пришедшая к нам в гости бабушка Рената. – Не знала, что сегодня карнавал.
Вивьен пятьдесят девять, она может игнорировать неодобрение моих родителей, но критика матери ей до сих пор небезразлична. Я провожаю ее взглядом, пока она поднимается по лестнице и заходит в мою комнату. Я понимаю, что надеть ей нечего, поскольку ее чемодан набит исключительно индийской одеждой, вышитыми шалями, четками из лавового камня (их называют мала, пояснила она), кристаллами, семенами рудракши и сандаловыми благовониями. Мне она подарила ткань сари и несколько маленьких украшений-наклеек, чтобы я прикрепила их по центру лба, где у нее самой был нарисован шафраново-желтый кружок, который называется бинди. Эти украшения мне так дороги, что у меня, наверное, не хватит смелости ими воспользоваться. Я знаю, что панджаби – это изюминка ее гардероба, она привезла его специально для этого случая. Что еще она могла надеть? Я жду, затаив дыхание, в опаске, что она придумает еще что похуже, но через несколько минут она спустилась, закутанная в темно-синюю шаль. За неимением лучшего, этот вариант был одобрен.
«По крайней мере, на кладбище никто не будет обращать внимания на то, во что ты одет», – думаю я. Так и происходит.
Как только мы выходим с кладбища и отдаляемся от родителей и бабушки, Вивьен отпускает мою руку и достает из кармана две наклейки бинди в форме красной капли. Мы прикладываем их ко лбу, затем она снимает платок и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Путешествие долгое, но я иду по Милану с парящей в воздухе индийской принцессой, и эта принцесса – моя тетя. Всем будет понятно, что мы родственницы, благодаря бинди, благодаря тому, что мы снова держимся за руки, а может быть, еще и благодаря тому, что я немного на нее похожа. Все утверждают, что у нас одинаковый разрез глаз, хотя она гораздо красивее. Этого они, конечно, не говорят, но я и сама это знаю.
Мы идем так долго, что у меня начинают болеть ноги, к тому же, как это часто бывает с тетей, мы несколько раз заблудились. Она совсем не ориентируется в пространстве, но при этом не любит спрашивать дорогу у прохожих и ненавидит носить с собой карту. Вивьен родилась и выросла в Милане, и каждый раз, когда мы вместе куда-то идем, она утверждает, что знает наизусть каждую улицу, даже если это неправда. Да и можно ли ее в этом винить? В моем сознании Милан окутан какой-то мистической аурой, это место, где к людям приходит слава, – как не затеряться в его серых, суетливых глубинах? По мнению тети, теряться полезно – это помогает взглянуть на вещи по-новому.
А потом мы приходим. В конце концов мы всегда приходим на нужное место. Вивьен останавливается у ворот частной виллы посреди парка. Я поворачиваюсь к ней.
— Пролезай между прутьями, – приказывает она мне.
— Между прутьями? – повторяю я. – И что дальше?
— Нажми на кнопку и открой калитку. – Она указывает на металлический столб высотой меньше метра.
— Зачем, тетя? – Я дрожу как осиновый лист.