Книжный в сердце Парижа

— Говорю, старушка-то оказалась мужчиной. – Мне удается снова завладеть кружкой. – Я его видела.

Виктор почесывает голову и бросает взгляд в сторону сцены.

— И что?

— Ничего, – лепечу я. Делаю глоток, язык начинает заплетаться. – Просто он не похож на старушку, которой нужна помощь с архивом.

Интересно, зачем я так наседаю?

— Я когда-нибудь расспрашивал тебя о твоей жизни?

Музыка нарастает, так что мы едва слышим друг друга.

Я снова делаю глоток.

— Что ты хочешь знать? Кем был тот человек?

— Да не хочу я ничего знать.

— Это был мой отец.

Кружка выскальзывает у меня из рук и падает на стол. Она полна всего наполовину, но от удара брызги разлетаются во все стороны. Его отец? Мое сердце начинает бешено биться. Мне стыдно за то, что я себе вообразила.

— Густав Споле, датский актер, уже около двадцати лет находящийся на вершине славы. Главные роли в романтических фильмах принесли ему немалый успех на родине, а также множество обожающих его молодых поклонниц.

Знаменитый отец? Он же говорил, что у него нет семьи.

— Представь себе человека, который и шагу не может ступить по улице, чтобы его не остановили, о нем постоянно пишут в газетах, его везде приглашают, он ни за что не может заплатить сам. Мужчину, которого женщины благодарят только за то, что он просто существует.

Я произношу какую-то дурацкую фразу, так как не знаю, что ответить: наверное, он должен собой гордиться.

— А фактически он страдает. Он всегда мечтал о сотрудничестве с великими режиссерами, но они его не приглашали. Он пытался пробиться за границу, но и туда его не позвали. Он так и остался заперт в узком для него пространстве. Он постоянно находится в страхе все потерять, как будто однажды мир может проснуться и понять, что он всего-навсего аферист. И что на самом деле грош ему цена.

— Почему ты никогда не говорил мне об отце?

— Я не учился в университете, не достиг каких-то выдающихся результатов. По паспорту я обыкновенный буржуа из Копенгагена, сын знаменитого отца. Когда люди в Дании разговаривают со мной, они все время замечают степень моего несоответствия.. Мне не хотелось, чтобы ты тоже нас сравнивала. В Париже я могу быть кем угодно и достичь чего-то большего.

Я наклоняюсь к нему и касаюсь его руки.

— Он приехал в Париж, чтобы уговорить меня вернуться домой. Моя мать приняла двадцать таблеток снотворного, потому что он сделал ее жизнь невыносимой, а теперь он думает, что может указывать мне, как жить.

Его мать.. Контуры предметов теряют четкость, музыка оглушительна.. Что мне сказать ему? Какие слова подойдут для этого случая? Я вспоминаю, как тетя Вивьен доверяла мне свои мысли, и ее боль, такая сильная, делала меня беспомощной.

— Было бы лучше.. – он начинает фразу, но вдруг останавливается. – Это звучит ужасно.

— Что? Говори.

— Было бы лучше, если бы он умер. Ты можешь себе представить, насколько это мучительно – так ненавидеть собственного отца?

Я качаю головой: нет, не могу. Моя тетя тоже ненавидела свою мать. И я никогда ее не понимала.

— Я вырос в окружении знаменитостей. Вечером они приходили к нам на ужин, а на следующий день я видел их по телевизору или в журналах. Для них я всегда был просто сыном Густава. Всю свою жизнь я был сыном Густава Споле. Если бы он был нормальным человеком, возможно, я был бы счастлив. И может, моя мать была бы сейчас жива.

Барабанщик выдает ошеломляющее соло, и почти все присутствующие в зале встают, отгораживая нас от музыки.

— Он убежден, что я трачу время на бесполезные пустяки. – Виктор смотрит себе под ноги. – Это так грустно. Сам не знаю, зачем я тебе это рассказал.

— Я рада, что ты это сделал. – Я сжимаю его руку. – Правда.

Мне хотелось бы найти какие-то более подходящие слова, но мой разум плывет, и я не в состоянии обуздать его.

— Я предпочту жить как Джон, – шепчет он, – под небом Парижа вместо крыши, чем получить работу благодаря связям отца. Я до сих пор не знаю, кем хочу стать, но знаю: чтобы понять это, я должен потерять все.

Я вспоминаю фламинго и танец Шивы и кладу голову ему на плечо. Сложности с отцом, смерть матери. «Столько боли, столько одиночества», – говорю я себе, обнимая его.